Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

взглянуть – убедиться, что нет там никого. И Мисюру уберечь хотелось. Я ведь в ту ночь себя самым здравомыслящим мнил. Полагал, со мною точно дурного не случится. А случилось со мной. Со мной!

– Ну, не ты единственный таков. Четверо за воротами друг дружку убили. Из них – две бабы, представляешь? Такая вот ночка славная выдалась! А супруга Лаврентия сначала девку хворую придушила, за которой присматривала. Затем на крышу дома взобралась и животом на изгородь бросилась. Только с покойников спросу никакого. А ты живой. Вот так вот!

– Знаешь ведь, не виноват я. Мисюру дьявол моими руками толкнул. Сам видел, что творилось.

Черепанов покачал головой.

– Многие видели: толкнул ты. Про дьявола ты в скаске написать сможешь, я – нет.

– Можно и без дьявола обойтись… Защищался я. Если бы не столкнул Мисюру, то он бы на меня через миг бросился.

– Если бы не мороз, то и овёс бы до неба дорос… Мы от Мисюры никакой угрозы не видели. Видели, как ты на него напал.

– Ясно, Андрюша… Ну, так и я про виденное расскажу. Какое помешательство средь твоих казаков творилось. И как ты себя вёл при этом. Мнимое нападение отбивал! Где такое видано? Люди друг дружку умерщвляли, а пограничный пристав руками разводил – сделать ничего не мог. Защитил острог и людей своих?

– Байка, конечно, занимательная выйдет. Судачить будут, но не более того. При всей дикости вины за мною нет. А за тобой – смертоубийство у всех на глазах.

– Как же быть тогда? Для какой надобности разговор этот?

Черепанов сцепил пальцы и поднёс руки к небритому подбородку. Исподлобья осмотрел тёмную.

– Мосёл, заткни уши. Хотя можешь слушать. Ты же на волю не помышляешь. – Он пристально взглянул на Никодима, и в глазах цвета зрелой жимолости мелькнуло притворное дружелюбие. – Отдай мне серебро Эрэхэя, а?

– Какое ещё серебро?

– Чужую ложь раскрываешь, а сам брехать не научился! Отдашь серебро – скажу, что Мисюра случайно покачнулся и упал, а ты остановить его хотел – не успел. Все это подтвердят. Ты только отдай.

– Не твоё же серебро, Андрюша!

– А разве твоё, Никодим? Мы тута больше всех пострадали. И серебро пусть у нас в долине останется.

– Ещё скажи, что вдовам его для утешения отдашь.

– Кому и куда отдам – не твоя забота.

– Нет у меня серебра. Весь перед тобою сижу.

– Знаю, диакон твой отправился перепрятывать. Поймаю и выпытаю!

– Из Феликса не выпытаешь. Да и не найдёшь его.

Помолчав, Черепанов поднялся.

– Хорошо, потомись. Время у меня есть. Только учти, Никодим: если без твоей помощи всё решу, так и моей помощи не жди.

Он поднялся по лестнице и опустил за собою крышку. Лязгнул засов.

Остаток дня Никодим провёл в раздумьях. Удивительно, как быстро всё может перемениться – чётки перебрать не успеешь! Ещё недавно был убеждён, что миссия завершена: серебро в руках, мунгальцы найдены. Пусть мёртвыми, но найдены ведь… Готовился с почётом возвращаться. Но нет – человек так, бог инак. Какая-то безумная ночь сделала будущее туманным и зловонным.

Размышлял иеромонах без всякого отчаяния, с безразличием и душевным опустошением. Как поступать далее? Уберечь серебро от Черепанова – значит, самому на каторгу отправиться. Можно, конечно, за серебро свободу выкупить. Но даже без каторги… за убийство, пусть и случайное, расстригут да на четыре стороны отправят. Соглашаться же на условия Черепанова – значит, псом побитым с неисполненной миссией вернуться. Как ни вертись – всё тот же нерадостный исход.

Вечером его снова скрутил рвотный припадок. Никодим клонился над соломой в углу, а когда распрямился, солома блестела от тёмной пропитавшей её крови.

– Хомут на тебя, батюшка, накинули, – мрачно заключил Мосёл. – И со мною однажды было. Проснулся ночью – брюхо ножами режут и режут! Ревел я лихоматом, на коленочках ползал. Сосед у меня старый был Николай Евлампич. Вот он умел хомуты снимать. Пришёл – на водичку поладил, на масло поладил. Я воду попил, маслом живот обмазал – отпустило. Хомут он как – не видно, что одет. Глянет старуха, пошепчет в сторонку, плюнет три раза… Ходишь, ходишь – ничего, а ночью давит. Я тебе, батюшка, скажу: к Агафье нашей обратись. Она хомуты сымать умеет. И к животу приглядись, может, полоска красная по коже.

– Ну вас с вашими хомутами и хомутцами! – отмахнулся иеромонах. – Слышать про такое не хочу.

– Ты человек добрый, тревожусь за тебя. Да и неволимся вместе, горемыки. Должны же помогать друг другу. А не поможем, так хоть побеседуем – время скоротаем.

Ночью Никодим снова мучился бессонницей. Бредовые думы лезли в голову. Дрыхнущий Мосёл стучал зубами, как сатана. Снаружи шумели воды поднявшегося после дождей Иркута, и Никодиму казалось, будто острог – огромный несущийся по волнам ковчег, только вместо зверей и праведников плывут в нём одни звери.

Как начало светать, он встал у оконца на молитву. После, глядя на часовню, подумал: «Отчего Господь так повернул судьбу? Не расплата ли за еретические словоблудия о нарочном изгнании из рая? Кто в ложном уверился – тут же дьяволом утягивается».

С тягостным чувством на сердце Никодим вспомнил, как столкнул Мисюру с галереи. Невинного убил, едва ли не блаженного! Твердит ныне, что защищался. А разве не должен монах сам сделаться невинною жертвою, когда на него бросаются? По душе, точно ржа по железу, поползла горечь – жгучая и едкая. Ничего уже не поправишь – это понятно.

Вскоре сверху открылась крышка, и по лестнице, аки серафим в божественном блеске, спустился пресвитер Алексий. В руках у него были какие-то бумаги.

– Здравствуй, Никодим! – сказал Алексий, присаживаясь на дощатый настил рядом с иеромонахом. – Пришёл с тобой будущее обсудить.

– Черепанов тебя подослал?

– Подослал, – признался Алексий. – Только я и сам хотел. Даже упрашивал об этом.

– Ну и чего? Какое такое будущее у меня?

– Смотря что Черепанову ответишь. Отдай серебро. На кой оно, проклятое, тебе?

– Только об этом говорить пришёл?

– Серебро – Андрея Даниловича хотенье, мне без разницы. Я, Никодим, стараюсь чтоб ты живой Тунку покинул. Ты встречу с абасом пережил, а дальше – как бог рассудит. Уезжай, грех замаливай, хворь лечи. Быть может, Господь простит и избавит. Ты не такой, как прочие.

– Да уж, не такой… – проговорил иеромонах и взглянул в оконце. – Насчёт серебра не убеждай меня. И сам уже всё решил. Передай ему: отдам половину. Но после того, как меня невиновным объявят и выпустят отсюда.

Пресвитер усмехнулся.

– Ты Андрея Даниловича не знаешь? Не довольствуется он половиной, скорее