Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Никто со стороны увала не показывался. Лес на склоне стоял тяжёлый, сырой и недвижимый. Несмотря на влагу со всех сторон, Черепанову захотелось пить. Он снял с седла баклажку, наполнил из реки и, присев на камень, напился. Где же лиходеи? Неужели дальше затаились?

Раздался свист, и приказчик вскочил. Свистел один из переодетых казаков; он отдалился от берега по тропе и теперь подзывал всех рукой. Черепанов, не отпуская баклажку, пошагал туда, а на половине пути замер. Посреди тропы под дождём срамным удом кверху лежал совершенно голый мужик. Он явно был мёртв: лицо посиневшее, на подбородке – чёрная запёкшаяся кровь, всё тело в глубоких порезах и ссадинах. Черепанов подошёл ближе и узнал в покойнике Демьяна Шульгина.

* * *

В начале октября 1738 года из Иркутска на поиски банды Оботина послали тридцать служилых. Ещё тридцать казаков отрядил приказчик Черепанов. По распоряжению вице-губернатора вооружили полсотни крестьян. Пообещали вознаграждение тем, кто обнаружит банду и серьёзно посодействует поимке.

Близились холода, и оботинцы должны были думать о зимовке в горах. И другое вселяло надежду – подавленный дух разбойников, их телесная немощь. По слухам, трое уже скончались, ещё один готовился последовать за ними. В Иркутске к этому времени уже не только изловили главаря, но и выпытали у него всевозможные сведения: где находятся станы, по каким деревням и заимкам часть ватаги расходится на зиму. Не раскрыл Оботин лишь нахождение тайника с запасом награбленного – божился, что теперь и сам не ведает.

В Покров день, когда вооружённые отряды отправились прочёсывать Хамарские ущелья, по одной из охотничьих троп выдвинулись пятеро тынгузов. Этой малочисленной группой они и захватили оботинцев, а точнее, то, что от банды осталось.

Оказалось, более половины разбойников померло. Трое решили переждать до весны в построенном зимовье. Остальные (со слов одних, их было четверо, с других – пятеро) подались к мунгальцам, намереваясь продать часть поживы. Почти все они сгибли – вероятно, перерезали друг дружку на дележе. Спасся только один, который, совсем обезумевшим от пережитого вернулся к дружкам в зимовье.

Охотники-тынгузы вышли на тайное убежище оботинцев глубокой ночью. Пронзили стрелой караульного, легко проникли внутрь зимовья и связали трёх дрыхнувших. А на следующий день, ко всеобщему удивлению, привели пленников в острог.

Черепанов слегка опешил от такого исхода. Знал бы, что да как случится – сразу бы тынгузов отправил… По его приказу разбойников заковали в железа, сунули в тёмную, затем по одному потащили в казёнку на допрос. Последним допрашивали Игоря Красносотню – того самого, возвратившегося в зимовье. Выглядел Красносотня не по-русски: большое смуглое лицо с голубыми глазищами, курчавый волос. На шее помимо гайтана с распятием висел мешочек-оберег – вроде ладанок с петровым крестом и адамовой головой, что суеверные крестьяне одевают коровам в предостережении чумы.

– Слышал, с бражкой вашей что-то стало, – сказал ему приказчик. – Что произошло? Объясни-ка мне.

– Верь – не верь, мертвы они все.

– Это я проверю. Людей своих по следу отправлю. Заодно и добро ваше отыщем. К чему лишний раз ходить?

Красносотня поднял заключённые в кандалы руки, перекрестился правой, поднёс к губам свой оберег.

– Нету хабара. Мы его трижды перехоранивали, прятали тут-там. А затем не стало его.

– Как это – не стало? Память тебе кнутом подправить?

Разбойник глянул заискивающе.

– Дозволишь перцовой глотнуть, а? Изголодалась душа, спасу нет.

– Если угощу, расскажешь?

– Всё как на духу!

Принесли Красносотне полкружки перцовой. Тот выпил всё в один присест, точно квас в жару.

– Когда в очередной раз хабар с из тайника вынимали, нашли вместо него шишки и лосиные говна. Всё лежало в мешках и сумах наших. А хабара нет – пропал. Только шишки и говна. Мы с хлопцами, конечно, стали друг на дружку грешить. Перелаялись все, за ножи схватились. А после успокоились и рассудили: никто из своих увести хабар не мог. Леший с кикиморами добро подменили.

– Леший с кикиморами? – со злой усмешкой переспросил Черепанов. – Слыхал, что брехливый язык надвое порезанный брехать перестаёт?

– Как на духу! – Красносотня дважды перекрестился. – Только иконка одна в мешке была – как есть осталась. Прочее – шишки и говна. Да там всё брошенным и валяется, сам убедишься, когда посмотришь.

– Где там?

– Где хлопцы мёртвые лежат. Разве бы я назад вернулся, если б единолично хабар поимел?

Черепанов поразмыслил.

– Хорошо. Почто они тогда друг дружку поубивали?

– Не ведаю. В беспамятстве с перепоя лежал. А меня и трезвого-то из пушки не разбудишь… Дозволь ещё перцовой?

– Брехало сейчас расшибу! Что дальше было? В беспамятстве лежал, и что?

– Лежал… А как в себя приходить начал – ужас какой! Хлопцы все перебиты. Один другому нож в горло всадил, а тот ему – в живот. Другие сцепились так, что не различить, кто где. Изорвали друг дружку, аки зверюги. Всё в крови и кишках. Я, как увидел, отче наш позабыл. Бежал оттудова сломя голову.

– Сам душегуб, а смерти дружков напугался?

– Что смерть? Думаю, нечисть наш стан посетила, вот и изничтожили друг дружку. Если б пьяным не дрых, то и сам бы с ними… Нечисть – вот от чего поджилки дрогнули. Получается, что хмель меня спас. Дай перцовой в самом деле, а?

На следующий день Черепанов отправил троих казаков вместе с Красносотней: проверить всё ли сказанное – правда. Пройдя по разбойничьему следу, они и в самом деле обнаружили четыре изничтоженных тела да мешки с «нечистым хабаром» – шишками и лосинным помётом. Осталась из награбленного, как и говорил Красносотня, только икона Богородицы с приписными святыми – Николаем Чудотворцем и Марией Египетской.

2

Первое богослужение во вновь отстроенном храме Тунки, хоть и планировалось длительным и торжественным, а завершилось быстро. Алексий недолго читал Евангелие. Поскольку был день апостола Фомы, провёл проповедь о крепости веры, о том, что Фома по благодати божьей сделался ревностнее и неутомимей остальных апостолов. Первая исповедь, первое причастие… Когда служба закончилась, собравшийся народ скоро разошёлся. Лаврентий пригласил Алексея и пономаря Ефима к себе на чай. Алексий подозревал, что староста вновь будет молить об отпевании своей супруги, но разговор зашёл о другом.

– Помнишь ли двух казаков, что с Никодимом приезжали? Мы их на нашем кладбище захоронили.

– Помню, конечно. Что тебе до них?

– Бабы шепчутся, будто с могилами что-то не так. Надо бы сходить взглянуть.

– Давайте сходим и посмотрим.

Допивши