Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

пресвитер. – Если абас со своим дэриэтинньиком – мертвецом этим ходячим – если они вновь придут на заимку Амосовых, то случится это со дня на день. Многое, что требуется сделать. Яму ловчую, во-первых, перед крыльцом вырыть. Застелить её прутьями, шкурой, землёй присыпать. Ну, вы знаете как. Затем камней и земли внутрь дома затащить, чтоб только дверь открыть и не глядя наружу кидать. Глаза, полагаю, каждому завязать придётся. Возьмите повязки какие-нибудь.

Он хотел сказать, что ему самому лучше там не находиться, потому как нечисть, кажется, чувствует и избегает его, но сам не был в этом уверен. К тому же такое сочтут трусостью.

– Я молиться за исход дела буду, а нужным вечером к вам приду. – Алексий с усмешкой осмотрел сидящих. – Можете и козу наряженную привезти, если хотите.

3

После того как всё обговорили, Алексий отправился исполнять просьбу Черепанова. Для начала он решил пройтись до улуса и обратно, чтобы хмель выветрился из головы, а запах – изо рта.

Братские готовились к холодам. Запасали конину, курунгу в кадках. Сено уже заложили в зароды. Многие возвращались с летников. Алексий помнил, что ещё десять лет назад перекочёвки были важным событием, к ним готовились, как к празднику. Создавали длинные обозы из телег, везли пожитки, скотину вели. А нынче мало кто из братских покидает улус. Бедняки считают за лучшее держаться ближе к острогу, где можно прокормиться и найти работу. Состоятельных же братских удерживает бесчисленная домашняя утварь, запасы еды и хлеба, а главное – удобства, которых лишаешься на летниках.

Алексий задержался около шаманского жилища. Писон, насколько он помнил, никогда не покидал улус надолго. Шаманская юрта всегда располагалась здесь. Около неё громоздился амбар для хранения мяса, муки, замороженного молока; стояли клади с необмолоченном хлебом и соломой. Ещё одна юрта – поварня, для стряпки и варки тарасуна.

Ненависти к шаману у Алексия не было. В смерти Туяны виноват не Писон. И даже не Тохум с Зорголкой. Виноват он сам, его непостижимая и губительная для близких сущность. Скольких жертв она ещё потребует?

Прогоняя тягостные мысли, он двинулся к острогу. Сейчас не о прошлом нужно думать. Размышляй о миссии, что предстоит исполнить. Ради этого, возможно, и пришёл в мир. И все жертвы ради этого.

В остроге тоже готовились к зиме: чистили и подживляли печные трубы, выносили хлам из башен-изб, конопатили щели. Два мужика ловко и быстро, словно мухи по караваю, лазали по кровле соляного амбара – проверяли, не прохудилась ли. У конюшни разгружали телегу с опилками.

Поднявшись в казачью управу, Алексий застал Черепанова за разговором с какой-то нарядно одетой бабой. Приказчик, не особенно отвлекаясь от беседы, велел денщику Ваньке отвести пресвитера в тёмную. Алексий спустился в подызбицу. Там находилось трое. Двое заняли дощатые настилы; лежали одинаково, закинув руки за голову. Ещё один сидел в куче соломы у заменяющей окно дыры и глядел наружу. Лиц в полумраке было не разглядеть.

– Ну и кого из вас крестить? – спросил Алексий, усаживаясь на нижнюю ступень лестницы.

– Отпевать уже скоро… – пробурчал один из лежащих мужиков. Другой хмыкнул, не вставая, перекрестился и сунул ладонь обратно под затылок.

– Ты, что ли? – обратился пресвитер к третьему.

Тот едва заметно кивнул. Алексий оглядел его согбенный набок силуэт, и вдруг нечто детское, давно забытое тронуло сердце. На мгновенье показалось, будто и не было многолетней жизни, а минутное наваждение случилось.

Сидящий тынгуз чуть повернулся, и свет из оконца озарил его изуродованную дырой щёку.

– Ангивче? – Алексий вскочил и, схватив тынгуза за плечо, повернул к себе. – Ангивче!

Шаман поседел до белизны, это было заметно даже в полумраке. По левой стороне лица словно прошёлся оползень – кожа свесилась отвратительными складками, наполовину прикрывая глаз. Зато дыра на правой щеке оставалась явственно видна – такая же, как и раньше, разве что проглядывались за ней не зубы, а коричневые осколки.

– Ангивче! Откуда ты взялся? Я считал, тебя нет давно.

Старик поднял руку и, прижав ладонью дыру, произнёс:

– Правильно, того Ангивче давно нет.

Один из лежащих мужиков добавил:

– Зато есть Решето – вор и чернокнижник. Крести его, пусть хотя б сдохнет с человеческим именем.

Алексий поднялся по лестнице в прихожую, заглянул к Черепанову. Приказчик всё ещё беседовал со своей бабой, уже подсев к ней поближе и скинув с плеч кафтан.

– Андрей Данилович, дозволишь с твоим пленным без лишних ушей обговорить? В казёнке с ним пообщаемся.

Черепанов подумал, взглянул на бабу, словно испрашивая от неё ответа. Затем сказал:

– Добро, но караульного на входе поставим. И дождись меня после.

Ангивче вынули из узилища и отвели в казёнку, где дожидался Алексий. По просьбе пресвитера, обоим принесли кружки с чаем. Седой шаман хлебал, не наклоняя головы, и жидкость не вытекала и даже не сочилась сквозь дыру. «За длинную жизнь чему только ни научишься», – подумал Алексий, глядя на это.

– Расскажи, Ангивче, что случилось, раз ты к старости с разбойниками заодно?

Шаман допил чай, положил пустую кружку на солому рядом с собой. Прикрыв дыру ладонью, сказал:

– Жизнь, после того как ты ушёл, совсем дурной сделалась. Олени и собаки у всех в округе умирать стали. Дети тоже. Люди ко мне за помощью приходили, но после камланий вообще мор начался. Слух прошёл, что я зло творю. Ну и перестали обращаться. Следующую зиму впроголодь просидел, едва жив остался. Съел псов, затем священных оленей. – Он обтёр ладонью пот со лба и снова приложил к щеке. – А на следующий год подался в зимовье к оросам, чтоб работу найти. Лодки помогал смолить, сети плести, рыбу солить. Разное, в общем. Платить мне не платили – только кровля и харч. Иной раз затрещины перепадали.

– Многие так живут, – сказал Алексий. – И мне туго приходилось.

Кивнув, Ангивче продолжил:

– После к вину пристрастился. С горя кто не запьёт? Во время одной гулянки там в зимовье пырнул рыбака ножом. Не сам, наверное. В беспамятстве был. Но все бражники на меня показали. Оклеветали или нет – какая теперь забота?

– И что же дальше?

– Что дальше? Знаешь ведь, где после такого оказываются. На руднике за Морем, в кандалах. Несколько лет там вшей кормил, выжил едва. Затем бежал во время пересылки. С тремя такими же доходягами. Скитались по степям и предгорьям. Один спутник мой от слабости издох, другого подстрелили. Меня снова на каторгу – уже под другим именем, за бродяжничество. Там легче было, в основном дрова пилил.

Алексий задумчиво