Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

в подстрекательстве убиения. Трижды подыман на дыбу, однако вины за собой не признал. Он же приложен к огню и всячески стращён, но повторил свои прежние речи. После расспросу освобождён и признан напрасно оговорённым».

– Хорошо б его к священству вернуть, пока душа не пропала, – сказал Лаврентий. – Напрасно ты Алексия от литургий отверг. Когда-то ведь его архиерей богоотмеченным считал.

– Когда-то и сатана прекраснейшим из ангелов был… Ответь лучше вот что: собранные средства честно хранишь? В тетрадь вписываешь?

Лаврентий рьяно перекрестился.

– Что я, антихрист? Как на духу! Всё храню и вписываю, можешь проверить. Только вот давно не приносит никто пожертвований. Храм сгорел, так иные даже назад отнять пытались. – Он повернулся и показал кукиш одному из домов: – Вот вам, а не назад, окаянные.

Никодим огляделся с беззаботным видом, а сам сглотнул вязкую слюну.

– И ещё одно дело пустяшное. Дорогу через Хойто-Гол знаешь? Покажешь мне путь?

Лаврентий распрямился и подался назад, словно увидевши змею.

– На кой тебе, отец Никодим?

– Дела миссионерские… На улусы ещё разок взглянуть хочу.

– А-а… Но в этом не помогу, извини. Граница имперская нынче на замке, и приказчик шастать рядом запрещает, да ещё тайными тропами. Таких шишек набить обещал, если кто попадётся!

– Ничего, со мной не набьёт.

– С тобой то – да, а после… У меня должность выборная, не забывай. Лучше из братских кого найми.

– Этим туда духи запретили ходить.

– Тогда лучше с Черепановым договорись, пущай добро даст и хлопцев своих.

«Черепанов хлопцев даст, не сомневаюсь, – подумал Никодим. – Только с хлопцами этими или сгинешь, или вернёшься в телеге под мешковиной».

Попрощавшись со старостой, он побрёл домой обедать. Агафья, вопреки всем предписаниям, приготовила кислые щи и шаньги со сметаной. Потрапезовав, иеромонах ещё долго прислушивался к нутру: не разболеется ли? На этот раз желудок повёл себя мирно.

Отдохнув немного, Никодим снова сел за стол и подозвал диакона.

– Вот что, Феликс. Предстоит нам дело важное. Сами на поиски мунгальцев поедем. Место, кажись, знаю.

Диакон уставился на него с плохо скрытым недоумением.

– Отчего же команду воинскую не вызвать?

– Оттого, что время уходит, а за полу его не удержишь. Чует моё сердце: если команда прибудет, то уже по нашу душу. Ты знаешь, кем иконописец Пётр был?

– Кем?

– Предупреждением для нас последним. Теперь он в пожаре сгинул, и неизвестно что обо всём этом подумают. И раньше полагал, что судьба моя на волоске висит. А сейчас волосок, считай, оборвался. Отлучили нас от Тунки, Феликс, весть только об этом не дошла. И пока она не дошла, мы сами найдём мунгальцев. Я их стойбище глазами увидеть должен – чтобы наверняка. – Иеромонах помедлил и неожиданно для себя осознал, что держится пальцами за мочку уха, как архимандрит Пигасий. Убрал руку. – Мысль ещё почти крамольная… Думаю самостоятельно серебро мунгальское вернуть. Такое нас спасёт и возвысит.

– Отдадут ли?

– Постараемся. Мунгальцы по соглашению с Жолобовым обязаны остаток воротить и благополучно на родину убраться. Срок укрывательства миновал давно… А у меня грамота доверенная от нынешнего вице-губернатора есть. Андрей Григорьевич заинтересован, чтоб всё тихо прошло, без войны.

Грамота, имеющаяся у Никодима, предназначалась в первую очередь Емельяну Сукину, который с казачьим отрядом обязан был опекать мунгальцев. Только остался ли этот отряд, иеромонах сомневался. А если казаков след простыл, придётся уславливаться с самим тайшей.

Тут имелось ещё одно препятствие. По договорённости, тайша, прежде чем отдать серебро и откочевать в Халху, должен получить своего сына, взятого аманатом. Может, Мужан уже вернулся к родным, если это его в долине видели? Если не вернулся – дело скверное: безвинная гибель аманата у всех издревле паскудством считается.

– Как думаешь, Феликс, – спросил Никодим, – почему наши хлопцы тогда друг друга поубивали?

Диакон опустил голову, будто искал подсказку под столом.

– Думаю, из-за серебра поспорили. Делить его меж собой заранее начали.

– Им же про серебро не говорили.

– Проведали как-то. Может, по беседам нашим догадались.

– Вот и я об этом… – признался Никодим. – Когда рядом много серебра, люди с ума сходят. Никому довериться нельзя. Только за нас с тобою поручиться и могу. Подготовь всё в дорогу, Феликс. Завтра сборы, затем – в путь.

* * *

Целебные ключи, называемые братскими аршанами, пробивались из-под земли ещё около Турана, а выше по Эхэ-Угунь, где река выпадала из ущелья, их насчитывалось более дюжины. Проистекали они будто бы из глубин преисподней: воды бежали горячие, за версту разило серой и прочей дурнотой.

Вдоль реки стояли летники и войлочные юрты братских, съехавшихся лечить хвори. Иные обходились без жилищ – селились прямо под деревьями, что Авраам у Маврийского дуба. В основном лечились самым примитивным способом – вырывали ямы по течению источника, выжидали, пока отстоится вода, и, бесстыдно раздеваясь донага, в ямы погружались. У тех, кто посостоятельнее, ванны были обложены деревянным срубом, а поверху устраивался русан – конусообразный шалашик. Шалашик этот предназначался для защиты, но не от любопытных глаз, как могло показаться, а от прохладного ветра, который озноблял намокшее и разогретое тело. Выбирались из русана братские всё также голышом.

Тут и там возвышались каменные кучи-обо, выражающие почтение духам. Разноцветным тряпьём пестрели деревья. Кое-где на ветвях колыхался конский волос – приношение от имени лошадей. Да, сюда же на священное место приводили и скот, поили его, обливали, вылечивали от всяческих паршей, ссадин и кожных недугов.

Никодим с Феликсом остановились в братской юрте, расположенной чуть в стороне от остальных. Её хозяин, с радостью принявший плату, сам отказался ночевать внутри и заходил, только чтоб поддержать очаг и приготовить ужин. Он плохо говорил по-русски. Однако при помощи некоторых слов и жестов объяснил: живёт он тут один, потому как собирается идти в горы к особенному аршану, исцеляющему мужское бессилье. Жена у него умерла – в реке утопла – а свободные женщины, прознав о постыдной немощи, идти к нему в юрту не хотят. Вот и надеется на помощь духов и полезность воды.

– Что будешь лечить ты? – поинтересовался братский у Никодима. И, вопрошая взглядом, стал тыкать себе в разные части тела, глаза, затылок. Кожу на предплечье оттянул пальцами. Похлопал по коленкам.

Рассмеявшись, Никодим указал на свой живот. Он и в остроге объяснил, что отправляется бороть желудочную хворь. Братский с сокрушённым выражением на лице покачал головой: здесь такое не лечат. И, указав куда-то на восток, а затем уже на свой рот, сказал:

– Зуун аршан. Тут – нет.

Никодим не расстроился. Он и не помышлял пить из источников, в