Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Он направился к выходу, но шаман его окликнул. Никодим остановился.

– Что, не сжигать? Правду говорить будешь?

Писон долго не отвечал. Во взгляде его появилась злоба, затем страх, после – обречённость.

– В онгон не я прячусь – духи… – пробормотал он. – Худо будет, если его сжечь.

– Снова врёшь! Впрочем, мне плевать, ты или духи. Пусть хоть весь улус туда залезет. Сожгу деревяшку, коль говорить не будешь.

– Хорошо. Обещай онгон вернуть.

– Запираться не станешь – положу его туда, где взял. И никто об нём больше не узнает. – Никодим вернулся и сел на прежнее место. – Может, и выпутаешься, Писон. Может, и не признают вины за тобой. Я ни мешать, ни помогать не стану. А Зорголку – душа его чёртова! – пусть хоть колесуют. Поделом.

Чтоб шаману сделалось спокойнее, Никодим сунул идола обратно в мешок. Вообразил: вот бы у каждого на земле были такие истуканы, а знал бы об этом он один. Сколько б дел можно было исполнить, каких невиданных высот достичь!.. И тут же испугался: сатана ведь гордыню в душе разжигает! Нужно в сто крат осторожнее быть, когда с колдовством дело имеешь и идолов касаешься.

Он бросил мешок и оглядел шамана.

– Мёртвые звери и скот в овраге. Для чего эта дикость?

Писон сокрушённо покачал головой.

– Правду говорят про тебя, русский шаман. Ты приехал портить и ломать.

– Кто такое говорит?

– Все. Мы тут спасаемся, изо всех сил, а ты явился и губишь.

Никодим сдержал поднимающееся негодование. Он наступил на идола в мешке и пристально взглянул на шамана.

– Препираться с тобой не собираюсь. Не ответишь – пойду обещанное исполню. Ещё приказчику и его людям о нашем разговоре поведаю. Они тебя трижды сильнее запытают. Егора Бахаря к тебе допущу. Вообрази, как у него руки чешутся!.. Не зли меня, Писон! Чего ты с этой скотиной упёрся? Боишься кого-то? Раскосого? Черепанова?

– Людей не боюсь, есть кое-что пострашнее, – примирительным тоном ответил Писон и опустил голову.

– Говори!..

– То, что находится здесь, в долине, уже принесло много бед. А говорить о нём – и даже думать! – значит, новые беды рождать. Нельзя об этом говорить, но ты всё хочешь, принуждаешь.

– На ваши суеверия мне плевать.

– В онгона же моего поверил. Веришь во многое, русский шаман, многое знаешь.

– Не называй меня так. В последний раз предупреждаю.

Никодим ощутил, что разговор движется по какому-то кругу. Как ни допытывайся – всё ускользает. Может, Писон медленно околдовывает его?

– Мёртвые твари в овраге, – напомнил иеромонах. – Это жертва? Откупаешься ею от кого-то? Сам убеждаешь меня, будто говорить нельзя, а разговор-то затягиваешь и затягиваешь. Давай уж скорее покончим.

Шаман покорно кивнул.

– Ну, что такое бедовое в долине? – спросил Никодим.

– Очень-очень плохое. Сейчас оно есть, а раньше не было. Такое должно жить в глубине нижнего мира, а не по земле ходить. Сахалары, якутские племена, его абасом называют. Он душами людей питается, насылает болезни и беды, подбивает человека на дурное. На самое дурное.

– При чём тут сахалары?

– Абас – их злой дух.

– Вы их поделили, что ли?

– У нас он никогда из нижнего мира не выберется, а у них – может.

«Противостояние дьявольским козням – щит веры, пояс истины, броня праведности, шлем спасения и меч духовный… – проговорил про себя Никодим. – Эти же дикари нечистого жертвами задабривают – всё равно что кормят. Ладно шаманы – Раскосый-то куда!»

– Священник Алексий ведал об этом?

– Ведал. Он, часовня и Никола-икона останавливали абаса. И жертвы мои… Иначе бы здесь живых не осталось. Шиповник – тоже защита.

– Это я понял. А приказчик Черепанов?

– Алексий ему что-то рассказывал. Точно не знаю.

Никодим посидел в раздумьях. Какое ему дело до якутских демонов? Пусть полукровка и шаманы разбираются. Помыслить, то даже на руку: больше суеверий и страхов среди аборигенов – больше из них к церкви и богу потянутся. Он ведь и сам иночество принял, перепугавшись сатанинского. Решив обдумать всё это позднее, он спросил Писона:

– Теперь о важном. Про мунгальцев потерявшихся что мне скажешь? Где их стойбище искать?

– Когда-то севернее улуса располагались. Затем на запад отправились.

– То и без тебя известно. Куда на запад?

Писон устало помотал головой.

– Не знаю точного места.

– Опять тебе пытками грозить? Про мунгальцев – последнее и главнейшее, что знать хочу. А не получу ответа – преисподнюю тебе прямо здесь устрою.

– Откуда мне знать? Я редко выхожу. А духи про мунгальцев запрещают спрашивать и говорить.

– Почему?

– Дурное это. К беде приведёт.

Никодим пристально оглядел Писона. Похоже, шаман не врал, но и не рассказывал всего целиком.

– У вас чего ни коснись – всё к беде… Слушай меня, Писон. Если ты или твои духи не помогут мунгальцев отыскать – всем хуже будет, а в первую очередь тебе. Про скот, тобой убиенный, тоже всем поведаю. Спрашивай хоть у духов, ежели надо, а ответ мне дай!

Внезапно в голове у Никодима пронеслось: чем он сейчас отличается от православных казаков, бегающих к шаману за волхованием? У духов же ответа испрашивает! В бесовство окунается!

Пока он раздумывал, как быть дальше, Писон заговорил:

– Духи больше года назад запретили нашим людям кочевать по одному из путей от Урда-Гол к границе. Поэтому там давно не ходят – место тайное и плохое. Может, люди Эрэхэя там?

– Что за путь? Который ещё?

– Через Хойто-Гол – северную долину по-вашему.

Никодим припомнил карту, составленную после поездки к Мондинскому маяку. Тогда он наметил, что от Туранского караула к границе ведут два пути: один юго-западом, бродами через Хала-Угунь и Иркут, другой – тот, которым они с Черепановым отправились – лесом, вдоль правого берега Хала-Угунь. Последняя дорога хоть и была диковата, зато прямее первой. Теперь выясняется, есть ещё третий путь – севернее, мимо целебных источников и ванн.

– Зачем ходить так далеко? – спросил Никодим. – Крюк ведь делается.

– Путь дальний, зато брод только один, – пояснил Писон. – Когда реки поднимаются, это важно.

Тут иеромонах отвлёкся на раздающиеся снаружи крики. Кажется, вопил дозорный на башне. Ещё какие-то бабы голосили… Вдруг громко и неспокойно зазвучал колокол. Били набат.

– Что-то стряслось. – Никодим обеспокоенно поднялся. – С тобой, Писон, мы позже поговорим. И никому – слышишь, никому! – ни гу-гу, что я про мунгальцев выпытывал. Онгон твой пока у меня побудет, для верности.

Он снова сунул завёрнутого в мешок идола под мышку и вышел из казёнки. И тут же заметил поднимающийся из-за южной стены дым.

– Что горит? – спросил у стоящего неподалёку