Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

пить буду. – Алексий наполнил кружку себе и Никодиму. – А ты по причине недуга своего выпей. Желудок ведь мучает? Вспомни, апостол Павел советовал Тимофею пить вино ради желудка.

– То вино с водою, а то дрянь твоя перцовая.

– А ты испробуй.

Никодим вздохнул. Мелькнула мысль: «Почему бы не выпить, раз таков путь к откровенности Раскосого? Утром поди не забудет о чём выведал…» Подавив искушение, он сказал:

– Досадно, если Писон ответа избегнет. В смерти несчастной девы он не меньше Зорголки виновен. А то и сильнее. Хочешь с такой несправедливостью мириться? Жить с этим?

Алексий опустошил свою кружку.

– Может, я с ним собственноручно расправиться хочу? – проговорил он, утираясь.

– Душу извредишь и в железа попадешь.

– Снова душу… Нет у меня никакой души и не было никогда. Лишь дупло какое-то непонятное, где Бог и Харги договариваются между собой.

Никодим ощутил пробежавший по спине холодок. Он вспомнил, что снаружи его дожидается Феликс, и немного успокоился.

– Что говоришь такое? Какой ещё Харги?

– Дьявол, по-вашему. – Алексий потянулся к предназначенной Никодиму кружке, опустошил и её. – Что ты хочешь от меня? Зачем пришёл?

Придвинув табурет поближе, Никодим положил руки на стол.

– Ты меня от крещения предостерегал. Каюсь, не выслушал тогда. Писон заранее грозился, что расправится с ней? Так?

Алексий провёл подбородком от плеча к плечу.

– Дело не в Писоне было, а во мне. Сущность моя такова – губить ближайших. Вот я и держусь подальше. Мне бы по-хорошему с Туяной расстаться навсегда, а я… венчание ей обещал. Понадеялся, что обойдётся как-то… Не обошлось.

– Винить себя – обычное дело. Молись и не поддавайся этому. Подумай лучше, как Писона на чистую воду вывести. Он ведь своей вины под пытками не признаёт. В одурь шаманскую впадает – и боли не чувствует.

Какое-то время Алексий сидел, опустив голову. Никодим не мог понять: раздумье это или бражные пары окончательно помутили разум?

– Шаманская одурь… – наконец проговорил Алексий. – Он камлал перед пытками?

– Кто б ему позволил.

– Стало быть, чем-то плотским пользуется, куда «тело боли» переселить.

– Как это понимать?

– Ну как… от боли так шаманы прячутся. У одних дерево есть. Шаманское дерево – его трудно найти, но, если нашёл – сруби, и делу конец. Другие, посильнее которые, – ещё хуже – в зверя живого ныряют. Но обыкновенно «тело боли» переселяют в идола, куклу, возможно, в человечка рисованного.

– Вот оно как… Куда прячется Писон, кому-нибудь ведомо?

– О таком не рассказывают. Туяна, быть может, и знала. В шаманских делах помогала ему.

Снаружи пошёл дождь, капли тихо забарабанили по кровле. Алексий снова налил себе перцовой.

– Оставил бы ты это место, Никодим.

– Дом твой?

– Тунку. Долину. Острог.

– Снова предупреждаешь? Или пугаешь?

Пресвитер не ответил – пожал плечами, затем выпил, с хрустом сожрал сухарь.

– Из острога мне уезжать рано – в церкви новой ещё послужу, – сказал Никодим и встал с табурета. – А тебя оставлю. Спивайся, если хочешь. Губи душу.

Когда он вышел, уже стемнело. Диакон прятался от дождя под ветвями растущей у порога берёзы.

– Вот что, Феликс, – сказал ему Никодим. – Проводишь меня – спустись до улуса. Наведайся в дом шамана, в конуру его языческую. Знаешь, что отыскать нужно? Куклу, истукана, изображение человеческое – рисованное или ещё какое. Найди и притащи мне. Если не отыщется – дело плохо.

5

Идол нашёлся. Феликс обнаружил его в земляном тайнике под шкурами и лиственничными плашками после того, как перевернул всё в шаманском жилище. Идол был деревянный, размером с палено. С брезгливостью и любопытством Никодим разглядывал грубо вырезанный лик: две горизонтальные щели – глаза, одна – рот, меж ними протянут длинный и чуть расширяющийся книзу нос, похожий на поникший срамной уд. Сверху на идола была нахлобучена шапка из белого конского волоса. Туловище без рук и ног испещряли тёмные угловатые узоры. Снизу в несколько витков была намотана засаленная тряпка. Отдельно диакон притащил кафтанчик из ровдуги, украшенный разноцветными лентами – одежда эта, судя по размеру, предназначалась идолу.

Никодим помнил: скоро шаману предстоит выдержать заключительные пытки. Потому рано утром он без отлагательств завернул истукана в мешок, сунул под мышку и направился в пыточную.

Писон спал, уткнувшись лицом в солому. Оказалось, россыпь бородавок украшала не только его лоб и переносицу, но обширно раскинулась по плечам и шее. Портки были приспущены, постыдно оголяя верх ягодиц. Смуглую кожу на спине полосовали свежие следы от плети, которые напомнили Никодиму узоры на теле истукана. Он даже сдержал искушение взглянуть: не прибавилось ли отметин на деревяшке?

Усевшись, как и вчера, на нижнюю перекладину дыбы, иеромонах положил мешок с идолом к своим ногам.

– Очнись, Писон! Разговор будем продолжать.

Шаман повернулся к Никодиму лицом, присел. Выглядел он измождённо: отрешённый взгляд, нижняя губа набухла и обвисла, как у карпа. На правой скуле вздулся большой жёлтый бугор, отчего лицо выглядело перекошенным, а реденькая бородка, казалась, росла не там, где положено.

Осмотрев иеромонаха, шаман сказал что-то на своём – выругался, не иначе.

– Злобствуй, злобствуй, – усмехнулся Никодим. – Скоро хлопцы придут, продолжат не тебе заплечное мастерство оттачивать. Ты бы, дурень, раньше свою батрачку убивал – может статься, и не висел бы на дыбе. Теперь же отвечаешь не за смерть братской девки Туяны, а за убиение православной Тамары. Господи, сотвори рабе твоей вечную память!.. Повезло грешной душе, к Христу в рай отправилась. Без причастия и исповеди – мученической смертью вознеслась.

– Не убивал её, – сказал Писон. – Пожалуюсь засулу, что бьют и мучают напрасно.

– Скоро признаешься – значит, не напрасно. И засулы тут не помогут. Православную, повторяю, убили.

Писон упрямо мотнул головой:

– Не признаюсь. Не в чем.

– Ну, это мы поглядим.

С кухни потянуло запахом ржаной каши, которую Агафья готовила на завтрак караулу. Никодим склонился, вынул идола из мешка и показал Писону.

– Узнаёшь деревяшку?

С трудом подняв руки, Писон откинул с глаз растрёпанные чёрные волосы.

– Онгон. В него духи прячутся.

– Нет! – Никодим бросил идола на солому. – Ты в неё прячешься, чтобы боли избегнуть. Долго в ней сидеть не можешь. Сейчас вот вижу: между пытками больно тебе, вертлюги вывихнутые ломит, спина горит. Сегодня тебя к огоньку приложат – взаправду запылаешь.

– Это онгон. У многих есть.

– Заладил: онгон, онгон… Знаю ваши колдовские уловки.

– Ничего ты не знаешь. – Шаман слабо усмехнулся.

Никодим склонился, поднял идола и повертел его в руках.

– Ну, может, и ошибся… Раз так, пойду тогда безделушку эту в печку брошу. А поговорим позднее, когда