Коннемара - Николя Матье

в 2004-м, как раз когда Филиппа взяли в компанию AXA. Так и завершился их медовый месяц – с его новой работой и началом ее декрета. В качестве утешения Филипп преподнес ей сумку Goyard. А сейчас Кристоф предлагает ей пойти с ним на деревенскую свадьбу. В период между одним и другим ее мужчиной столько всего изменилось, будто ни много ни мало прокатилась война. И теперь Элен просто представить не могла, куда может отправиться со своей пафосной сумкой за две штуки евро.

19

Каждый раз, когда Элен ехала на хоккейный матч, она оставляла детей у своих родителей, благо было по дороге. Ее агонизирующий брак имел, по крайней мере, одно преимущество – бабушка с дедушкой чаще видели внучек. Причем те даже перестали ее поучать.

На этот раз, как обычно, не успела Элен припарковаться, как дочки выскочили из машины и помчались в сад. Жан недавно установил там игровую площадку, и девочки стали пихаться из-за спора, кто первый займет качели. Мушка в итоге проиграла и огорчилась – ведь она не могла пока дотянуться ни до перекладин, ни до колец.

– Доехали без проблем? – спросила Мирей, обнимая дочь.

– Мы же недалеко.

– А раньше казалось, что за тридевять земель…

Элен промолчала. Мирей прикрыла ладонью глаза от солнца, хотя и была в дымчатых очках. Ее чем дальше, чем больше раздражал яркий свет.

Элен поцеловала отца – он был в своих любимых мокасинах, в которых можно было и в саду повозиться, и в город наведаться, плюс в неизменной синей футболке. Она в один миг уловила его запах, столь знакомый, – выбритой кожи и средства после бритья. Пару секунд она разглядывала его. Жан почти не изменился, та же фигура, тот же вес, что сохранился еще с армии. Старость не затронула в нем чего-то стержневого, а так часто бывает. Казалось, Жанно просто немного облупился – все в нем истончилось, волосы стали, как лист бумаги, кожа стала белесой, почти прозрачной на висках и подглазьях, так что там и тут проступали фиолетовые жилки, придавая его не потерявшему ни сантиметра и не набравшему ни грамма силуэту эфемерный, почти призрачный вид.

– Ну ладно, – сказала мать.

Отец объявил, что приглядит за девочками, и Элен смотрела, как он удаляется спокойным шагом.

– У тебя есть время? – спросила ее мать.

– Да, – пробудившись от задумчивости, сказала Элен.

Они пошли в дом, шторы были наполовину задернуты, чтобы щадить глаза Мирей. В кухне Элен села за стол и провела ладонью по клеенке с узором из вишен.

– Я собиралась сделать чай, – сказала Мирей.

– Прекрасно.

Через остекленную дверь ей было видно девочек на площадке. Мушка наконец дорвалась до качелей, а Клара обезьянкой вертелась на перекладинах. Дед с умилением наблюдал за ними, сунув руки в карманы. С тех пор, как он бросил курить, его облик будто утратил нечто важное. На этом этапе жизни он, казалось, по привычке ждал чего-то, что не никогда не произойдет.

Вода в чайнике закипела, Мирей поставила на стол две чашки и налила в них кипяток, потом положила по пакетику «Липтона». Пока чай заваривался, она стала рассказывать Элен о разговоре с новыми соседями, молодой парой, которые недавно здесь обосновались. Жена работала в больнице, муж – продавцом машин в одном из автосалонов, что находились между Корнекуром и Шавло.

– Понять не могу, с какой стати их столько здесь понастроили, – заметила она.

Короче говоря, молодожены хотели ребеночка и работали над этим. На данный момент уже три ЭКО окончились неудачей. Но они не собирались сдаваться.

– Могли бы пока развлекаться, – сказала Мирей. – У них еще полно времени до детей.

Это был ее конек. Перед тем как завести семью, Мирей успела пожить для себя. Несомненно, не последнюю роль в ее желании сохранить свободу подольше сыграл пример ее собственной матери. Та, бедняжка, родила пятерых, а потом ее муж погиб на железнодорожном переезде, упав с велосипеда. Все детство Мирей наблюдала, как мать горбатилась, посуда-стирка-глажка, или надрывалась у плиты, вечно изнуренная и еле сводящая концы с концами.

– Не для меня это, – говорила Мирей, когда вспоминала о детстве или видела истории подобных жертв обстоятельств в фильмах или телерепортажах.

Так что Элен она родила поздно, и той было суждено остаться единственным ребенком. В доме мантрой звучало, что Мирей не принадлежит к клушам, которые жертвуют жизнью ради семьи, и ничто так не бесило ее, как болтовня про самоотдачу, все эти драмы, которые вываливали на нее знакомые мамаши при случайной встрече в супермаркете или в табáчке, куда она заглядывала купить лотерейный билет.

– Снова пересеклись с Кристианой Ламболей. Только и разговоров, что о ее тяжкой доле да о детях, что за тоска.

Может быть, Жан и хотел еще детей, но это даже не обсуждалось. Зато у него был сад, с годами заметно уменьшившийся в размерах, а позднее, после отъезда дочери, он открыл для себя радости групповых экскурсий. И, в общем-то, открытки из разных мест с успехом заменяли кипы семейных снимков.

Потягивая чай, Элен слушала мать, которая делилась последними новостями. Та болтала о кузенах, которых давно потеряла из виду, о соседях, которых знать не знала, и, отрывочными, но болезненными намеками о ситуации, в которой находилась Элен, точнее, о том, как это отразится на их с отцом жизни. В итоге мать спросила в лоб, как она справляется.

– Послушай, да все нормально…

Мирей напряженно ждала продолжения, глядя на дочь сквозь дымчатые стекла очков, которые в наступающем сумраке вновь стали прозрачными.

– Ты ведь знаешь, дети все замечают, – веско заметила она.

– Девочки что-то рассказали?

– Немного. Клара, например, волнуется, будет ли у нее и потом своя комната.

– Об этом я знаю. Постепенно я все им объясню.

– Самое главное, ни в коем случае не бросай работу, – сказала мать.

– Ну, в этом отношении у меня проблем не будет.

– Накопления-то у тебя имеются?

– Конечно, не переживай.

Мать кивнула, довольная ответом.

– Я работала всю жизнь. Работать – это важно.

Здесь Элен была согласна. Она допила чай до последней капли, но уходить не хотелось. Кто бы мог подумать, что ей будет так приятно сидеть у родителей.

Конечно, останься она здесь подольше, приятные ощущения быстро сошли бы на нет. Потому что мать начала бы диктовать ей каждый шаг, спрашивать, почему она сделала то и не сделала это, ей пришлось бы снова влезть в детские тапки, а накопленные годами родительские привычки мало-помалу превратили бы ее