Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Проснулся сейчас в ужасе: как я мог тебя так отпустить! Еще раз – прости. Должен тебе завтрак (хотелось бы большего, но это на твое усмотрение). Pleeeeeeeeease!» Сообщение сопровождало фото Филиппа с Гришей – и вопрос еще, у кого морда печальнее и сковородничек убедительнее.

Я налила себе кофе, несколько раз перечитала послание Филиппа, выучила его, придумала семь остроумных ответов и написала один: «ок».

Глава восьмая

Дионискины рассказы

Курский вокзал, 10–11 ноября

Ноябрь, чуть вильнув в сторону ухудшения, вроде бы выровнялся, и снова все наладилось. За длинные выходные я еще дважды побывала в гостях у Филиппа на Ленинском и оба раза выводила Гришу гулять утром. Во-первых, Филипп и правда далеко не жаворонок, ранние подъемы давались ему мучительно – я же встаю довольно легко. Во-вторых, я полюбила бродить по полупустому Нескучному саду и здороваться с собаками и их хозяевами. В-третьих, мы подружились с дедушкой Борисом Ивановичем, и их с Гришей сосисочные пиры я честно держала в секрете. А в-четвертых, сам Гриша мне очень нравился: и его живость, и целеустремленность, с которой он знакомился с миром, и готовность благодарить и боготворить любого, кто подарит ему немного ласки (или сосисок). Гриша бесхитростно радовался мне, с восторгом бросался к Борису Ивановичу, едва почуяв его приближение, а Филиппа в прихожей встречал залпами воображаемых фейерверков.

– Он тебя любит, – уверенно изрекла я, когда мы сидели на кухне у Филиппа и завтракали доставленной к порогу кашей с голубикой и тостами с пашотом.

– Это не любовь, это влюбленность, – пошутил Филипп, кивнув в сторону Гриши, который замер у стола в позе фотографирующегося первоклассника. – Причем влюбленность в пашот!

При слове «пашот» первоклассник Гриша с надеждой облизнулся.

– Только не давай ему ничего со стола, – предостерег Филипп. – И так слишком много внимания.

Меня удивил последний аргумент: не «ему вредно», не «у него особая гриффон-диета», не «на фига я тогда корм покупаю», а «слишком много внимания».

– Мне, конечно, по темпераменту больше кунхаунд бы подошел, – объяснил Филипп. – Флегма такая, обожаю. Или кот, опять же, с которым гулять не надо. А не это.

«Это» вскочило и исполнило пируэт: услышало слово «гулять» – но зря обрадовалось…

– А почему ты тогда выбрал гриффона? – спросила я, дуя на кашу: к пашоту приступать не спешила, неловко было перед Гришей. – Видно же, что он категорически не кунхаунд, кто бы это ни был.

– Моя бывшая жена – заводчик гриффонов. Наверное, я хотел произвести на нее впечатление, – Филипп немного нервно поправил свои красивые очки. – Пока ухаживал за ней, говорил, что мечтаю о такой породе. И она мне одного щенка оставила, когда уходила. Все, можешь осуждать.

– Погожу пока, – возразила я. – Кот, если что, отписан мне в наследство моими бывшими и их детьми.

– Ну, ты, как всегда, победила. Уйди отсюда, хватит пялиться, не могу!

Последнее относилось, вроде бы, к Грише – который, сделав самый скорбный из всех сковородничков, отбыл в прихожую на свой коврик. Тоненький, сиротский серый коврик.

– Может, ему лежанку купить специальную? Диванчики такие есть… – начала я.

– По-моему, моя собака тебе нравится больше, чем я, – улыбнулся Филипп, подошел и обнял меня сзади, зарылся лицом в мои волосы. – Это ужасно несправедливо. А я ведь даже завтрак сегодня заказал, я молодец!

В общем, вопрос собачьего диванчика повис в воздухе.

После длинных выходных начались еще более длинные будни. К нам на работу приехало иностранное начальство, целая делегация. Новый офис гостям понравился: хозяйственный отдел (подозреваю, обратившись к черным магам) за праздники придал помещению рабочий вид. Днем мы все заседали на митингах и брифингах, а вечерами развлекали наших визитеров – группами водили их в музеи, бары, клубы и театры. Больших начальников – в элитные заведения, начальников рангом пониже – в места попроще. Так, в среду мы с генеральшей Валерией Расторгуевой из трейд-маркетинга сопровождали четырех так-себе-боссов в Малый театр (большие боссы в это время сидели, соответственно, в Большом). Спектакль шел на Большой Ордынке, а не на исторической сцене.

– Ну, хоть Ордынка у нас большая, – шутила Валерия Расторгуева, когда так-себе-боссы не слышали. Впрочем, все остальное время она с ними общалась – объясняла, что происходит в спектакле (мы смотрели «8 любящих женщин»), рассказывала, что по этой же пьесе Франсуа Озон снял фильм, сыпала подробностями на беглом, пусть и простоватом английском. Гости были довольны, а мне почти ничего не приходилось делать, так что Валерию я тем вечером особенно любила.

После спектакля мы посадили иностранную делегацию в такси, а сами пошли к метро – машины обе оставили дома, так как в театральном буфете нам полагалось выпить с подшефными по бокалу шампанского.

– Ох, подышать хоть настоящим воздухом, – статная Валерия развела плечи, будто пытаясь растянуть легкие пошире, и с удовольствием засопела носом. – А то все кондиционеры, все ненастоящее.

– М, – согласилась я. – Спасибо тебе за то, что взяла на себя все общение. Вчера я с другой группой просидела в «Докторе Живаго» четыре часа – мы торжественно ужинали. Сегодня уже еле языком ворочаю, особенно английским.

– Да не вопрос, – отсалютовала Валерия, усердно выполняя план по вдыханию настоящего кислорода. – Всегда рада потрепаться-то. Мне муж говорит: Лер, я знаю, почему ты рыбу не любишь – потому что она молчит!

Она спохватилась вдруг:

– А вообще-то он у меня интеллигентный. Театрал, меломан, синефил, – сказано это было с интонацией «не подумай плохого». – Все, что я сегодня этим парням про кино да про театр задвигала, от него и узнала.

– Кем он у тебя работает, говоришь? – я была уверена, что Валерия упоминала профессию мужа, ведь к нему сводилась почти любая наша беседа.

– Преподаватель, детишек учит, – коротко ответила она и внезапно сменила тему. – Жози, а сколько тебе лет?

– Тридцать один, – удивилась я.

– А, – кивнула она. – Ясно. А мне вот тридцать девять. С половиной. Есть у тебя карточка на метро или тебя пропустить?

В метро мы с Валерией уже не говорили ни о возрасте, ни (что особенно странно) о ее муже. И вид у командирши Расторгуевой впервые за наши три года совместной работы был совсем не бравый – подавленный. Чем я так ее расстроила? Тем, что спросила, кем работает муж? Или тем, что мне тридцать один? Надо было сказать сорок один, ругала я себя. Валерия мне нравилась, и видеть ее такой грустной оказалось невыносимо: как будто атлант вдруг опустил руки.

На следующий день все боссы уехали. Сфотографировались с местным начальством на фоне модной бело-лиловой