Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

остальные чувства. Именно это делало вашингтонианцев столь убедительными: не религиозные или медицинские аргументы, а простые, личные, узнаваемые истории. Однако вашингтонианцы исчезли так же быстро, как и появились.

У вашингтонианцев отлично получалось вызывать энтузиазм и принимать у людей обеты воздержания, однако им нечего было предложить публике, кроме первичного чувства новообращенности, после чего им сложно было удержать взятый темп. Как гласит одна известная поговорка Анонимных Алкоголиков, протрезветь – это одно, а оставаться трезвым – совсем другое. Вскоре собрания вашингтонианцев стали критиковать за однообразие. Людей уже тошнило от бесконечных рассказов о чьем-то пьянстве, «повествований об ужасных перипетиях»[306] в жизни «безобразной армии исправившихся пьяниц, опять оказавшихся в канаве». Несоблюдение обетов и срывы представляли собой огромную проблему, в том числе и для самых известных участников общества. Джон Гоф прошел через несколько рецидивов[307], увенчавшихся недельным запоем в Нью-Йорке в сентябре 1845 года, когда его в конце концов нашли в борделе. (Позже он оправдывался, что его напоили противники трезвости.)

Более того, вашингтонианцы нажили себе врагов. Их антирелигиозная позиция навлекла на них гнев церкви, а когда стремление к реформам переросло в ожесточенную дискуссию, они слишком ударились в политику. В то время шла борьба за власть между разными группами реформаторов. (В пику набирающему силу движению аболиционистов некоторые сторонники движения умеренности утверждали, что пьянство даже хуже рабства, поскольку «сковывает не только тело, но и бессмертный разум»[308].) Само движение за умеренность раскололось на несколько конфликтующих фракций, чьи разногласия касались в основном необходимости введения законодательного запрета на алкоголь. И хотя изначально вашингтонианцы зарекались вступать в этот спор, Гоф и другие известные члены общества нет-нет да и высказывались за полный запрет, из-за чего подвергались нападкам со стороны других сторонников трезвости.

Вашингтонское общество трезвости просуществовало всего несколько лет[309] – к 1847 году оставалось совсем мало действующих групп, однако во времена, когда казалось, что ничто не поможет, они подняли рад важных и трудных вопросов, которые вернули людям с зависимостью человеческое достоинство. Чего ожидать от людей, страдающих зависимостью?[310] Насколько они контролируют свою жизнь? В последующие годы традицию взаимопомощи, основанную Вашингтонским обществом, поддерживали другие организации: «Сыны трезвости», «Храм чести», «Добрые самаритяне» и так далее.

Тем временем движение за умеренность продолжало распадаться на фракции. Любители закона и порядка требовали введения сухого закона, и в некоторых штатах им удалось этого добиться. Религиозные лидеры открывали свои группы взаимопомощи[311]. В это время разобщенности, когда сама страна стояла на пороге гражданской войны и страдала от глубоких противоречий – Север против Юга, свободные земли против рабовладельческих штатов, немедленная отмена рабства против постепенной, – стало расти влияние профессиональных медиков, вооруженных мощным препаратом, который недавно научились получать из сгущенного сока опийного мака, – морфином. Тогда он использовался редко, но ему предстояло стать звездой в мире наркотиков.

Пять. Первая опиоидная эпидемия в Америке

Одним хмурым воскресным лондонским утром 1804 года молодой и подающий надежды писатель по имени Томас де Квинси проснулся и почувствовал – в который раз – резкую боль в зубах и лице. Такие приступы – острые, изматывающие, неотступные – преследовали его постоянно, но на этот раз боль была нестерпимой, и продолжалась она уже три недели. В тщетной попытке отвлечься он отправился на прогулку, где встретил друга, который дал ему судьбоносный совет: «А почему бы не попробовать опиум?»

Во времена Квинси опиум был распространенным, даже обыденным наркотиком[312], который продавали не только в аптеках, но также в пекарнях, портняжных мастерских и прочих точках розничной торговли. В любом магазинчике прямо на прилавке лежал большой шмат опия-сырца – липкой коричневой массы, изготовленной из макового сока, – от которого отрезали порции за пенни, заворачивали в бумажные пакетики и продавали без всякого рецепта. Однако в тот день де Квинси отправился к аптекарю, который продал тот же наркотик в другой, также популярной форме – в виде лауданума, рубиново-красной спиртовой настойки опиума, в которую часто добавляли пряности. Писатель вернулся домой и принял средство.

Боль как рукой сняло, и вдобавок де Квинси охватил невероятный порыв вдохновения, подаривший ему удивительные видения и обостривший его восприятие. Психический эффект значительно превзошел физический[313]: «То, что мои боли исчезли, казалось теперь пустяком»[314].

Де Квинси не исполнилось еще 20, он учился в Оксфорде и мечтал стать писателем, как его кумиры Уильям Вордсворт и Сэмюэл Тейлор Кольридж. До сих пор их поэзия была единственным средством утихомирить его беспокойный ум: когда он впервые прочел Вордсворта, он пережил мистический опыт, «совершенное откровение о неизведанных мирах, исполненных силы и красоты, о которых люди даже не подозревали»[315]. Опиум приоткрыл эту дверь еще шире. В последующие годы де Квинси принимал лауданум во все больших количествах, погружаясь в новый мир своих фантазий. В наркотическом дурмане он бродил по улицам Лондона, упиваясь своим преображением. Сидя на галерке в опере, он наблюдал, как «гармония в самых изящных своих проявлениях»[316] разворачивает перед ним «как бы изображенною на гобелене всю прошлую жизнь».

Со временем он действительно пробился в круг общения Вордсворта и Кольриджа. Однако чем больше опиума он употреблял, тем сложнее ему было воплощать свои фантазии в произведения искусства. По его собственным словам (стоит отметить, часто противоречивым и ненадежным), к 1813 году он впал в полную зависимость от опиума: «С этой минуты ты вправе считать меня вполне приобщенным к опиуму, то есть человеком, спрашивать которого, принимал ли он нынче опиум, так же бессмысленно, как и вопрошать: дышал ли он сегодня и билось ли его сердце?» Вскоре его доза достигла астрономической величины[317]: примерно в 1817 году он принимал 320 «гранов» в день, что эквивалентно примерно 20 000 миллиграммам морфина. (Для сравнения, начальная доза при тяжелом болевом синдроме составляет от 15 до 30 миллиграммов каждые 4 часа, или 180 миллиграммов в день.) Он мечтал стать великим писателем, однако ему не писалось, и, как он сам однажды признался своему издателю, он подозревал, что проблема может заключаться в чудодейственном наркотике: «За последние шесть лет опиум превратил меня в одно сплошное молчаливое недоразумение»[318].

В конце 1810-х де Квинси решил, что он преодолеет творческий кризис, сосредоточившись на теме самого опиума, и напишет значительное произведение, в котором наркотик станет главным героем. Результатом его трудов стала книга «Исповеди англичанина, употребляющего опиум», вышедшая в 1821 году. Это отрывочные, эмоциональные, странные записки,