Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

которым, по его собственному признанию, недостает «порядка и связи», в которых намешаны сны, философские рассуждения, воспоминания, социальные наблюдения и (псевдо)медицинские сведения. Однако книга произвела фурор, вызывала практически всеобщее восхищение и разошлась несколькими тиражами. По сей день «Исповеди» остаются важной вехой[319] в истории литературы о зависимости: это первый художественный текст, посвященный употреблению наркотиков, и первый образец мемуаров наркозависимого.

Де Квинси указывал на опасности регулярного употребления: в главе «Пытки опиумом»[320] он описывает, что никак не мог остановиться и чувствовал, что угодил в ловушку «безотчетной тревоги и мрачной меланхолии». Впрочем, далее он утверждает, что сумел относительно легко отказаться от пагубной привычки, и в конечном счете «Исповеди» скорее прославляют опиум: эта книга – и любовное письмо, и полемика, и религиозный текст. Наркотик – не рабочий инструмент, но окно в трансцендентность. «Таково учение истинной церкви об опиуме», пишет де Квинси. По его словам, «употребляющий опиум… восходит к божественным вершинам своей души, где над безоблачной ясностью сознания сияет величественный разум».

В книге де Квинси описан особый вид употребления наркотиков: сегодня это называется рекреационным употреблением, а в те дни – «роскошью». Говоря современным сухим медицинским языком, речь шла о немедицинском использовании лекарственного препарата, и де Квинси осознавал его отличие от медицинского использования. Писатель яростно отвергал представление об опиуме как исключительно лекарственном средстве: все, что говорят о нем медики, – «ложь, ложь и еще раз ложь!»[321], а их самих де Квинси называет «злейшими врагами» божественных истин, которые открывает наркотик.

Рекреационное употребление, немедицинское употребление, злоупотребление – в истории зависимости немало ярлыков и эвфемизмов, которыми обозначали употребление наркотиков за пределами санкционированной медицинской сферы. Разделение на «медицинское» и «немедицинское» применение наркотических средств – это искусственно придуманная условность, поскольку целенаправленное использование интоксикации возникло задолго до современной медицины. Во многих культурах было принято употреблять дурманящие вещества для установления контакта с духовным миром: от галлюциногенов в церемониях майя и ацтеков до загадочного напитка под названием «сома», упомянутого в «Ригведе». Как трактовать эти случаи: как рекреационное или медицинское (в плане духовного исцеления) использование? Древние греки считали опьянение благотворной формой одержимости, а не просто физическим состоянием: с их точки зрения, спиртное влияло на мысли и чувство, поскольку пьющий буквально сливался воедино с богом Дионисом, становится entheos – «в боге»[322]. Кроме того, разделение на медицинское и рекреационное использование требует более пристального изучения, так как оправдывает одни случаи употребления наркотиков и демонизирует другие, и уже во времена де Квинси наркозависимость среди привилегированных представителей общества воспринималась с бо́льшим пониманием и сочувствием. Следствием этого разделения часто становится недооценка ущерба, причиняемого по обе стороны от разделительной черты.

В конечном счете трансцендентность, к которой стремился де Квинси, была не столько духовной, сколько творческой, и потому наиболее подходящим определением для его типа употребления стало бы, возможно, слово, которым описывали искусство Кольриджа и Вордсворта, а также называли движение, которое, по его собственному убеждению, спасло ему жизнь и принесло вдохновение, – романтическое.

Де Квинси был типичным гением, страдающим от зависимости, и представлял себя этаким Орфеем, спустившимся в ад собственной психики и вернувшимся обратно с некими особыми прозрениями о потустороннем мире. Этот сюжет был будто специально создан для романтической традиции – широкого течения, возникшего в европейской литературе в конце XVIII – середине XIX века. Представители романтизма бунтовали против науки, философии и рационалистического мировоззрения эпохи Просвещения и предпочитали ему воображение, субъективность и чувствительность[323]. Для романтиков характерна спонтанность, индивидуальность, сильные эмоции, они отдают приоритет личному, внутреннему опыту, который становится только ярче благодаря опиуму, – по крайней мере, так утверждал де Квинси. Опиум, производившийся главным образом в отдаленной британской колонии в Индии, стал идеальным воплощением для романтического увлечения Востоком – загадочным, сверхъестественным и зачастую неуловимо опасным источником новых впечатлений. Романтики стремились избавиться от дисциплины, навязанной Просвещением, и познавать тонкие эстетические переживания. Для де Квинси наркотик как раз и был источником такого эстетического опыта. Он видел в опиуме способ стряхнуть с себя рамки рациональности[324] и погрузиться в непосредственное изучение внутреннего мира.

Список британских поэтов и писателей[325], имевших привычку к употреблению опиума, включает Элизабет Барретт Браунинг, сэра Вальтера Скотта, лорда Байрона, Джона Китса, Перси Биши Шелли, Бренуэлла Бронте и многих, многих других. Они вполне осознавали опасность опиума[326]. В 1868 году вышел роман «Лунный камень», в котором герой пишет: «Так как болезнь усиливалась, то я незаметно стал злоупотреблять опиумом»[327] (автор романа Уилки Коллинз сам был большим любителем опиума и повсюду носил с собой серебряную фляжку с настойкой лауданума). Однако единственным, кто мог сравниться с де Квинси в употреблении опиума, был сам Кольридж, чья ориенталистская поэма «Кубла Хан» родилась из опиумного сна после того, как он прочел о Шанду (или Ксанаду), где находился летний дворец монгольского императора. В поэме Кольриджа точно подмечена двойственная природа этого романтического наркотика – в ней боль и удовольствие представлены как одно целое, например в метафоре потока, впадающего в безжизненный океан[328]. Де Квинси в своих «Исповедях» тоже отражает неоднозначную природу опиума, в которой смешиваются радость и боль, называя опиум и «ключами от Рая», и источником «ужасающих страданий»[329]. Он персонифицирует опиум в образе зловещего малайца в тюрбане.

В этой персонификации опиума видна гениальность де Квинси. В его времена опиум был самым обычным товаром – его можно было приобрести в любой лавке. Чтобы описать его как экзотическое и опасное вещество, его сначала требовалось превратить в табу. Красочно описав чувственные удовольствия, источником которых является опиум, и придав ему человеческий облик азиатского «чужака», де Квинси буквально изобрел новый жанр немедицинского употребления наркотика: романтический, ассоциирующийся с роскошью и совершенно добровольный. Как пишет культуролог Майк Джей, он «убил двух зайцев сразу: дал отпор моралистам и мнению обывателей и одновременно порадовал элиту, открыв новый порок»[330]. Со временем такое романтическое употребление наркотиков стало не только средством поиска вдохновения, но и характерной чертой контркультуры.

У де Квинси появилось множество подражателей, и, хотя он оправдывался, что «ни один человек не станет принимать опиум… из-за того, что он прочел в какой-то книге»[331], на самом деле многие молодые писатели последовали его примеру, и есть сведения как минимум об одном летальном исходе вследствие передозировки. (В 1842 году вышло эссе «Об американце, употреблявшем опиум», автор которого с грустью рассказывает, что принял наркотик из-за книги де Квинси, признавая, однако, что «последней