Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

называла меня Маугли, потому что я практически ничего не знал, кроме того, чему учили в университете. В Париже я попытался забыться, с головой окунувшись в свои романтические фантазии о наркотиках, алкоголе и культурной жизни. Когда мы, четверо стажеров, впервые увидели нашего куратора, он стоял с сигаретой прямо около главного входа в больницу – жизнерадостный усатый француз в черной водолазке и белом плаще. Он велел нам не слишком заморачиваться по поводу работы и посоветовал несколько классных ресторанов. То что нужно!

Я целыми днями гулял по городу и заходил в каждый музей, галерею и оперный театр, что мне попадались. Я пил каждый день, причем начинал все раньше и раньше, прихлебывая ликер в течение вечера, а потом отправляясь на ужин, где аперитивы, вино и дижестивы были для меня главными блюдами. Иногда я намеренно вызывал рвоту, чтобы вывести спиртное из организма, вернуться в бар и выпить еще. К концу поездки я открыл для себя кокаин и был в восторге: хотя я употреблял его не так уж часто, мне нравилось его иметь, нравилось быть таким человеком, у которого он есть.

В то время мое пьянство и употребление наркотиков были вызваны не необходимостью снять стресс и даже не физической зависимостью. Какая-то часть меня жадно стремилась получить новую идентичность. Я хватался за поверхностные признаки в надежде, что наркотики и алкоголь – это кратчайший путь к тому, чтобы стать культурным человеком. Но каждый мой шаг по городу сопровождался ожесточенным внутренним спором. Я разрушил отношения, длившиеся два года, хотя старался ради них так, как не старался никогда в жизни, и я знал, что алкоголь был одной из причин. Я был слаб, я не мог сдержать собственные обещания. Я был глуп, прикрывая недостаток культурного багажа и интеллектуального развития бурной активностью, коллекционированием трофеев, а теперь еще и пресными вечеринками. Большую часть времени эти представления дрейфовали где-то на периметре моего сознания, проявляя себя скорее как разъедающие, жгучие ощущения, нежели как конкретные мысли и идеи. Но они никогда не покидали меня. Я не находил себе места, не мог оставаться наедине с собой, и вскоре я каждый вечер заканчивал бутылкой дешевого вина, выпитой в одиночестве в своем гостиничном номере.

Я запал на одну из студенток, проходивших там стажировку. Поначалу все было хорошо, даже волшебно и романтично. Мы впервые поцеловались на берегу Сены, воды которой отражали лунный свет. Но потом все пошло наперекосяк, и это было мучительно во всех отношениях. Однажды вечером мы тусовались вместе, и я не удержался на ногах, стоя на эскалаторе в метро на ступеньку выше нее. Я обрушился на нее всем своим почти двухметровым и 90-килограммовым телом, мы несколько раз перекувыркнулись на эскалаторе, медленно и нелепо, как мягкие игрушки в барабане сушильной машины. Я попытался перевести все в шутку, но мы были покрыты синяками и ссадинами, и в глубине души я дрожал от ужаса.

К тому моменту я уже понимал, что мое пьянство – настоящая проблема, но, описывая это в своем дневнике, я пытался оправдать постоянное чувство тошноты и расстройство желудка слишком жирной пищей, а также придумывал сложные эвфемизмы для остальных замеченных мной симптомов: к примеру, изобрел формулировку «контрседативные эффекты при алкогольном рикошете», вместо того чтобы назвать своими словами тремор, возникающий на ранней стадии алкогольной абстиненции. Вернувшись в Нью-Йорк, я раздобыл контакты дилера кокаина, а перед началом учебного года в интернатуре сделал большой заказ на элитный алкоголь для коктейлей, убедив себя, что, хоть я и не в Париже, я могу продолжить повышать свой культурный уровень, постигая искусство миксологии. Пьянство и наркотики казались мне коротким путем к фальшивой утонченности. Я не просто искал повод пить больше; я испытывал грустное и болезненное желание стать кем-то, кем я не был.

В начале 1850-х в Принстоне изучал медицину один молодой человек, который решил, что его образование будет более качественным, если он попробует все наркотики, о которых они читают. Фитц Хью Ладлоу был одаренным, но странным юношей, с ранних лет носил огромные очки и своими любимыми занятиями называл «книги, болезни и размышления»[343]. Когда он учился в колледже, его привлекла местная аптека, где за красными занавесками скрывалась небольшая библиотека, а воздух был пропитан резкими запахами лекарств, расставленных на дубовых полках. Он задался целью попробовать «каждый странный препарат и химическое вещество, которое можно произвести в лаборатории»[344].

В 1856 году в возрасте 20 лет Ладлоу опубликовал в журнале нечто вроде исповеди о новом открытом им наркотике, вызывающем «возвышенный восторг» и «сладострастный бред, от которого тело охватывал румянец пленительной истомы»[345]. Наркотик этот представлял собой производную от каннабиса, а именно гашиш, и вскоре за статьей последовала целая книга под названием «Гашишеед», в которой он описывает свои эксперименты языком выспренной прозы. (В оригинале книга называется «The Hasheesh Eater», другими словами, «Пожиратель гашиша», и это может указывать как на то, что наркотик принимается через рот, так и на то, что речь идет о непреодолимой привычке.) Ладлоу часто называют «де Квинси-младшим», поскольку он тоже романтизировал и эстетизировал употребление наркотиков, обещая, что каннабис «раскроет тайну… окутанных штормами вершин величия, что возвышаются над тропой истории Востока»[346].

Литературное творчество привело Ладлоу в богемную среду Нью-Йорка, и он стал постоянным автором крупнейших журналов того времени: Harper’s, Evening Post и The Atlantic Monthly. Он даже был одним из первых редакторов Vanity Fair. Но не прошло и десяти лет, как его проблемы с наркотиками стали очевидны.

В финале «Гашишееда» Ладлоу утверждает, что завязал с психоактивными веществами, но, как и в истории де Квинси, это было неправдой. Очень скоро он пристрастился к новому опиоидному препарату[347] – морфину, который он каждый день добавлял в свой виски. Однако, в отличие от де Квинси, Ладлоу описал ужасы опиоидной зависимости. В статье 1867 года он называет пристрастие к морфину «тяжелыми психическими оковами»[348], «духовным рабством» и предсказывает, что «человеку, который добровольно подвергнет себя этому, лучше перерезать себе горло – такой способ самоубийства будет быстрее и достойнее». Он ездил на другой край света в поисках лечения и в 1870 году опубликовал в Harper’s радостное письмо, в котором утверждалось, что он отыскал способ вылечить опиоидную зависимость точно так же, как «любую другую хроническую болезнь»[349]. Но он выдавал желаемое за действительное. Он умер в том же 1870 году в возрасте 34 лет от хронического туберкулеза, отягощенного его