Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Выяснилось, что Крису уже не хватает его личной коллекции порно и того, что могут предложить известные порносайты. Его тянет на что-то новое, и хотя он пытается противостоять этим импульсам, нередко он переходит черту и просматривает полуподпольные онлайн-форумы в поисках любительского порно, которое привлекает его своей новизной и аутентичностью. Сам по себе поиск опьяняет, и порой он отнимает по несколько часов в день. Это небезопасно: хотя он не интересуется порноместью или какой-либо незаконной продукцией, иногда он случайно натыкается на всякие «ужасы». Кровь и пытки, зоофилия, детское порно. По его словам, он вовсе не это ищет, и я ему верю. Эти бесконечные циклы поиска, в которых он неизбежно сталкивается с этими сюжетами, его выматывают. Это словно зависимость внутри зависимости: тяга к порнографии, отнимающая кучу времени, плюс непреодолимое желание получить больше, как в лотерее.

Он пытался устанавливать на компьютер блокирующие программы, прятать свои гаджеты в кухонный сейф с таймером, чего только не пробовал, чтобы не дать себе в очередной раз перейти черту. Но так и не смог остановиться. Однажды он заказал в Интернете недорогой ноутбук с доставкой в тот же день, воспользовался им для поиска порно, потом сломал и выбросил в мусорку.

Он не знает, что делать, что с ним не так, он даже не понимает, является ли его проблема зависимостью.

В современном медицинском дискурсе понятие «зависимость» подразумевает употребление психоактивных веществ[375], и лишь недавно медицинское сообщество стало рассматривать вопрос о том, могут ли поведенческие зависимости – от еды, секса, спорта, видеоигр и в принципе интернета – считаться зависимостями в полном смысле. Только в 2013 году редакторы Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам переименовали «патологическую игроманию» в «расстройство игрового поведения», которое поместили в один раздел с зависимостями от психоактивных веществ. Скептики считают, что мы видим слишком много патологий в повседневной жизни; бывший редактор руководства полагает, что поведенческие зависимости не следует относить к психическим расстройствам «только потому, что нам нравится это делать и не хватает этого, когда мы прекращаем»[376].

В этих дискуссиях часто упускают из виду то, что эти зависимости появились не вчера, что происходит переоценка прежних взглядов на зависимость, начавшаяся еще в конце XIX века, когда развивалось лечение «нетрезвости». Возникшее тогда движение широко раскинуло свои сети[377], и под понятие «нетрезвости» стал подпадать широкий спектр поведенческих проблем, включая регулярное употребление множества веществ – не только опиоидов, кокаина, алкоголя, чая, кофе, конопли и табака, но и разных продуктов, которые сегодня считаются полезными, например цикория и зеленого салата (который, как считалось, обладал успокаивающими свойствами). Авторы часто ссылались на аддиктивные свойства тех или иных продуктов[378], и в журнале The Journal of Inebriety, главном печатном издании Американской ассоциации по лечению нетрезвости, слово «аддикция» было впервые использовано по отношению к шоколаду[379].

Теоретики медицины все больше склонялись к трактовке поведенческих проблем как болезней по мере того, как возрастал их интерес к старой идее «частичного безумия» – явления, которым очень интересовался Бенджамин Раш, писавший в своих последних книгах, что патологическую лживость, склонность к воровству или употреблению алкоголя можно классифицировать как «болезни воли»[380]. Появилась волна публикаций о страсти к азартным играм как медицинской проблеме[381], а также ряд литературных и иных произведений о том, что мы сегодня называем игроманией: «Игрок» Ф. М. Достоевского вышел в 1866 году, а в 1890 году П. И. Чайковский написал оперу «Пиковая дама» по мотивам одноименной повести А. С. Пушкина. Некоторые виды сексуального поведения тоже патологизировались[382], что нашло свое отражение в вышедшем в 1886 году труде австро-германского психиатра Рихарда фон Крафт-Эбинга «Сексуальная психопатия»[383], или Psychopathia Sexualis.

На фоне столь бурного научного развития движение против нетрезвости омрачалось борьбой[384] за философию и методы лечения. Никакой общепринятой теории и однозначного объяснения еще не существовало, и в этой области спекуляций и личных соображений было больше, чем организованных попыток помочь и подобрать эффективное лечение. Довольно быстро все заметили связь между «прогрессом» медицины и эпидемией морфиновой и кокаиновой зависимости.

В примечании к своим «Исповедям» де Квинси похвалился, что лишь один человек превзошел его в употреблении опиума, намекая, вероятно, на своего кумира, Кольриджа. Тот и в самом деле испытывал серьезные проблемы с опиумом[385]: как-то раз он устроил акцию, поразительно напоминающую сегодняшние флешмобы активистов. Он заплатил человеку, чтобы тот ходил с ним по городу и запирал двери аптечных лавок. В отличие от де Квинси, Кольридж считал свою проблему заболеванием, подлежащим медицинскому лечению, и одновременно следствием неосторожных назначений врача. Он жаловался, что его «соблазнили этой ПРОКЛЯТОЙ привычкой без его ведома»[386]. Сегодня мы называем зависимость, возникшую вследствие самого лечения, ятрогенной. Существуют истинные жертвы ятрогенной зависимости – пациенты, которым врачи чересчур легко выписывали рецепты в последнюю опиоидную эпидемию, однако гораздо чаще понятие ятрогенной зависимости используется в качестве удобного и убедительного оправдания для употребления наркотиков в высших слоях общества.

Во время опиоидной эпидемии конца XIX века теоретики медицины и популярные писатели забили тревогу по поводу ятрогенной зависимости. Одним из самых известных текстов об опиоидной зависимости стали мемуары Уильяма Россера Кобба «Доктор Иуда», вышедшие в 1895 году. В них описана «медицинская беспечность» и небрежность по отношению к опиуму – начиная с того, что в детстве ему давали опиумные таблетки, чтобы успокоить его, и заканчивая рецептами на морфин, который ему прописывали, когда он вырос, что ввергло его в «девятилетнее рабство»[387]. По мере того как распространялось употребление кокаина, критики стали обвинять безответственных врачей[388], которые распространяли наркотик еще худший, чем морфин. Из раза в раз в их обвинениях повторялась идея о том, что пристрастившиеся к веществу представители среднего и высшего класса были невинными жертвами нового наркотика, а кроме того – происходящих в обществе масштабных перемен.

Индустриализация быстро набирала темпы[389]: производство стали в США превысило объемы Великобритании и Германии, вместе взятых, протяженность железных дорог выросла с 35 000 до 200 000 миль, телеграф и телефон – не говоря уже о повсеместной электрификации – тоже переживали бурное развитие. Города как минимум удвоились в размерах, а недавно возникший средний класс вовсю трудился в конторах и на заводах. По мнению некоторых врачей, специализировавшихся на зависимости, весь этот мнимый прогресс лишь усугублял медицинскую проблему.

Наблюдая за тенденциями развития, Джордж Миллер Бирд, сооснователь Американской ассоциации по лечению нетрезвости