Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Ширилась пропасть между «правильными» и «неправильными» наркоманами – то есть теми, кто употреблял в медицинских и рекреационных целях. Употребление опиоидов белым населением расценивалось как медицинская проблема, их считали случайными жертвами ятрогенной зависимости, возникшей в результате некомпетентности врачей и их халатности, тогда как употребление опиума китайцами воспринималось в более негативном ключе, скорее как социальная проблема. Эти представления легли в основу американского стереотипа, согласно которому немедицинское употребление наркотиков было опасным, заразным и разлагающим занятием[413]. Журналисты порицали курение опиума[414] и изобличали его связь с китайскими иммигрантами, называя его «азиатским пороком», «от природы присущим характеру китайцев». В отличие от морфина, который предназначался для использования в медицине, курение опиума считалось слабостью и потаканием низменным желаниям, хотя по сути они представляли собой две разные формы одного и того же наркотика[415]. (Также следует принять во внимание, что медицинские показания для назначения морфина в то время включали в себя бессонницу, тревожность, переутомление на работе, мастурбацию и «женские недомогания».) Оценочные суждения влияли также и на подходы к лечению зависимости: пациентам, пристрастившимся к инъекциям морфина или другим опиоидным препаратам, часто диагностировали болезнь «нетрезвости» и относились к ним с заботой и состраданием, а вот курение опиума врачи и прочая заинтересованная публика считали бессмысленным пороком[416], которому курильщики предаются добровольно и, следовательно, заслуживают осуждения. На уровне городов был принят целый ряд запретительных законов – не против опиума как такового, но против опиумных притонов. Импорт опиума для курения был полностью запрещен[417] в 1909 году, и этот закон стал первым федеральным запретом, направленным против конкретного вещества.

Одна и та же история повторялась снова и снова. На американском Юге, в оживленных портах побережья Мексиканского залива недавно получившие свободу темнокожие американцы, тяжело трудившиеся на самых черных работах, одними из первых открыли для себя бодрящие свойства кокаина. Он распространился среди докеров Нового Орлеана[418], от них перекинулся на рабочих железной дороги, чистильщиков обуви, портье, коридорных и прочих представителей сферы услуг. Так сформировался миф о «неграх, порабощенных кокаином».

И хотя в то время большинство людей считали кокаин относительно безобидным наркотиком[419] вроде чая или кофе, все изменилось, когда речь зашла о чернокожих. Один фармацевт, выступавший перед Палатой представителей, заявил, что кокаин сообщает чернокожим физическую силу[420], моральную слабость, временное помутнение рассудка, манию величия, уверенность в себе и склонность к насилию. Для расизма характерно представление, что на разные организмы наркотики влияют по-разному: вспомним миф об «огненной воде» и ее воздействии на коренных американцев. В данном случае «особое воздействие» кокаина на чернокожих апеллировало к самым глубоким страхам белых американцев. СМИ рисовали истерические картины оргий и убийств с участием «накокаиненных» чернокожих. Некий чиновник однажды сказал: «Н _ _ _ а под кокаином убить непросто»[421]. Из-за распространения слухов о том, что кокаин делает чернокожих неуязвимыми для пуль 32-го калибра, многие отделения полиции перешли на специальные патроны 38-го калибра[422], и этот стандарт сохранился на многие десятилетия.

История кокаина заслуживает особенного внимания потому, что, в отличие от курительного опиума, кокаин был широко распространен в народных массах. Куда ни кинь, повсюду люди употребляли его, чтобы притупить боль от тяжелого труда: и грузчики Юга, и шахтеры Запада, и рабочие текстильных фабрик Северо-Востока. В действительности кокаин получил такое распространение в первую очередь потому, что его массово производили и продвигали первые фармацевтические компании[423] в качестве местного анестетика и универсального препарата. Однако в эпоху Джима Кроу истории о неадекватных наркоманах усиливали расистские стереотипы о том, что чернокожие склонны к насилию и сексуально озабоченны, а также дискриминирующую идею о том, что они особенно уязвимы для кокаина.

На американском Юге в конце XIX века движение за регулирование оборота наркотиков было тесно связано с мерами по контролю над чернокожими. Города принимали постановления по ограничению продажи кокаина, а полиция устраивала облавы на чернокожих наркоманов. В это же время увеличивалась численность полиции, росли тюрьмы и закреплялась в умах ассоциация черного цвета кожи с преступностью. С 1880 по 1910 год количество заключенных на Юге росло в десять раз быстрее[424], чем численность населения, – в первую очередь за счет повальных арестов чернокожих. Опасность, которую якобы представляли черные мужчины, была главным аргументом за ограничение продаж кокаина: глава детективного отдела полиции Мемфиса утверждал, что воздействие кокаина «гораздо сильнее воздействия виски», и описывал «дикое безумие»[425], которое вызывает этот наркотик. Подобные истории активно способствовали стигматизации кокаина: в 1910 году президент Уильям Тафт объявил Конгрессу, что кокаин – самый ужасный наркотик[426], с котором страна когда-либо сталкивалась.

Аналогичные предрассудки сформировали негативный стереотип о героиновых наркоманах. Промышленное производство героина[427] начала компания Bayer в 1898 году, и тогда он позиционировался как безопасная современная альтернатива морфину. Однако эти обещания очень быстро доказали свою несостоятельность, в городах начало распространяться немедицинское употребление препарата, а поскольку местные ограничения делали другие наркотики, например кокаин, труднодоступными, врачи и активисты получили возможность наблюдать новых, героиновых наркоманов. Типичным героиновым наркоманом[428] того времени был подросток из бедной семьи, часто из иммигрантов, необразованный, жадный и бесстыжий, часто объединяющийся с себе подобными в опасные уличные банды, которые стали побочным эффектом урбанизации.

Расистские и классовые стереотипы увеличивали пропасть между «правильным» и «неправильным» употреблением наркотиков, то есть медицинским и немедицинским. Запреты, которые касались только второго, усугубляли ситуацию, подобно самоисполняющемуся пророчеству. В ответ на растущий страх перед наркотиками поставщики ужесточали контроль над распространением наркотических препаратов, что толкало людей из низших слоев общества к подпольным рынкам в криминализированных «цветных» кварталах, куда власти загоняли все пороки, против которых вели борьбу: азартные игры, проституцию, салуны и прочий нелегальный бизнес. Наркотические препараты всегда были более доступны для представителей того класса, который имел возможность посещать врачей в силу обеспеченности, тогда как городская беднота приобретала их у уличных «толкачей»[429].

Примечательно, что именно в то время слово «аддикция» впервые получило широкое распространение, причем за ним закрепились расистские коннотации[430]. По сей день белых людей называют «нетипичными наркоманами», жертвами коварных наркотиков[431], которые распространились в белых кварталах или сельских районах, а в рассказах о судьбах футбольных капитанов или девочек-чирлидеров постоянно повторяется один и тот же вопрос, как будто это какая-то мистика: «Почему это происходит с