Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

В конце XIX века, когда страх перед наркотиками был в самом разгаре, выходило множество популярных мемуаров, репортажей и реальных историй жизни наркоманов с душераздирающими рассказами[432] о том, как наркотики превращают респектабельных представителей среднего класса в опустившихся прощелыг. В 1881 году один опиумный наркоман сказал врачу: «Поразительно, что из-за наркотиков лучших людей выставляют каким-то злодеями». Зависимость в ее тогдашнем понимании была страшной угрозой для американского представления о респектабельности. И чем дальше, тем больше полный запрет казался единственно возможными решением.

В тот год, когда я учился в интернатуре, в нью-йоркских таблоидах появилась ядовитая статья об одном из наших постоянных пациентов. Франциско – седовласый бездомный доминиканец, который подметал тротуар перед винным магазином за небольшую плату, а потом проводил остаток дня, распивая дешевое пойло на углу. Почти каждый день – иногда по пять-шесть раз в неделю – он звонил в 911 и жаловался на боли в груди, за ним приезжала скорая и отвозила его в больницу, где он мог отоспаться. В статье его назвали «бездельником», который «паразитирует на системе здравоохранения», и подсчитали, что он обходится системе в сотни тысяч долларов в год.

Мы пересылали друг другу эту статью и обсуждали, как печально, что его выставили каким-то злостным мошенником, который обманывает систему. Никто в здравом уме не выбрал бы такую жизнь между состоянием тяжелейшего похмелья или бессознательного опьянения, когда поспать можно или на улице, или сидя на стуле в ярко освещенном приемном покое скорой. Вслух я говорил с коллегами-интернами о том, что демонизация бедняги никак не поможет. Но в глубине души мне было совершенно наплевать.

Когда я только поступил в интернатуру, я считал этот опыт огромной привилегией. Каждый день, сидя в электричке по дороге в пригород, я склонялся над медицинскими журналами и клиническими рекомендациями в стремлении помочь своим пациентам. Я считал себя одним из хороших врачей, неравнодушных и более внимательных к системным проблемам медицины. Во время учебы в университете я помогал открыть бесплатную клинику для бездомных и проводил семинар о социальных предпосылках к тому, что бездомные существуют. Однако в мясорубке интернатуры, когда мое собственное пьянство увлекало меня по наклонной, а казавшиеся неразрешимыми проблемы нависали надо мной тяжелой тучей, я начал терять надежду. Диабетическая гангрена нижних конечностей. Закупорка сердечных артерий из-за неправильного питания. Разорванные пищеводы, коллапс поджелудочных, абстинентные синдромы такой силы, что от них можно умереть. Люди выписывались и продолжали в том же духе: поглощали нездоровую пищу, упивались до полусмерти. Эти проблемы не имели решения, я не мог никого спасти. Я просто хотел, чтобы все это закончилось. Я бросил читать. Я перестал вовлекаться. Я даже перестал приходить на работу вовремя.

Отчасти это было выгорание: экзистенциальный страх и моральные страдания, которые приносило участие в работе неэффективной медицинской системы, плюс банальное переутомление от долгих месяцев напряженного графика и безумных 24-часовых смен. Но отчасти дело было в моем пьянстве, и мне стало страшно.

Я все чаще опаздывал на смены. Я просыпался среди дня в похмелье, поскольку мне названивали обеспокоенные коллеги и спрашивали, почему я не пришел на дежурство. Я кубарем скатывался вниз, брал такси, закидывал в рот жвачку и заливал в себя побольше воды, надеясь, что никто не унюхает, как от меня разит перегаром.

Я кое-как добрался до второго года, когда начиналась настоящая психиатрическая ординатура. С общей медицинской практикой наконец-то было покончено, и я мог заняться тем, что меня действительно интересовало. Я сказал себе, что разберусь со своими проблемами. И я действительно на это рассчитывал. Однако в первый же день я проспал установочное совещание и проснулся с пульсирующей головной болью от того, что солнечный свет нахально бил в окно. Вскочив с кровати, я обнаружил на телефоне множество пропущенных звонков, а рядом грустно пиликал пейджер с кучей обеспокоенных сообщений.

Несколько дней спустя старший ординатор отвел меня в сторонку в коридоре и сделал предупреждение. Все заметили мои постоянные опоздания и пропуски. Он велел мне взять себя в руки, потому что, если я не стану надежнее, на меня обратят «самое пристальное внимание». Я попытался отшутиться и свалить все на дурацкое расписание метро – возможно, не стоило селиться так близко к центру, ха-ха-ха. Он невозмутимо посмотрел на меня и ответил, что я теперь врач, так что нужно приходить пораньше, а потом велел приступать к работе. Когда он оставил меня в покое, я пообещал себе, что буду стараться лучше, но в то же время мне было тревожно: а вдруг я безнадежен и у меня ничего не выйдет?

В июле 1989 года жительница Флориды по имени Дженнифер Джонсон создала юридический прецедент, оказавшись первой женщиной, осужденной за то, что она давала наркотики собственным детям[433]. Суть обвинения сводилась к тому, что в первые несколько минут после рождения сына и дочери мать передавала им кокаин через пуповину. Джонсон, ранее не судимая и обращавшаяся во время беременностей за помощью для лечения крэковой зависимости, была приговорена к году домашнего ареста и 14 годам условно.

В США бушевала шумиха по поводу «крэковых младенцев» – детей, которые, согласно спорным научным исследованиям, рождались с тяжелыми эмоциональными, психическими и физическими нарушениями, так как подвергались воздействию крэк-кокаина в материнской утробе. В этот период более 200 женщин по всей стране – большинство из них чернокожие – были осуждены за различные преступления, связанные с употреблением наркотиков во время беременности. Позднее исследования показали, что ярлык «крэковые младенцы» слишком упрощал проблему, не учитывая прочих факторов, связанных с бедностью: отсутствие жилья, медицинских услуг, плохое питание, насилие и травмы, которые вносили значительный вклад в вышеупомянутые нарушения. Однако истории «крэковых младенцев» служили прекрасным подкреплением крэковой паники, а кроме того, всколыхнули старые страхи о том, что употребление наркотиков может испортить наследственность и, говоря словами одного журналиста, создать «биологический низший класс, поколение физически ущербных кокаиновых детей, чья неполноценность предопределена еще до рождения»[434].

Эти страхи достигли апогея за 100 лет до этого, когда в исследованиях зависимости доминировала идея «дегенерации» – возникшее в XIX веке представление о том, что пороки вроде пьянства могут вызвать безумие у следующих поколений. Активисты были убеждены, что женщины, поддавшиеся нетрезвости, приносят в мир множество «умственно неполноценных детей»[435], которые со временем превратятся в «армию преступников, пьяниц и сумасшедших». Сам Фрэнсис Гальтон, автор термина «евгеника», предупреждал, что «жидкости в теле хронического пьяницы и все его выделения заражены алкоголем, следовательно, нерожденный ребенок такой женщины тоже будет