Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

хроническим пьяницей»[436]. К моменту наступления эры прогресса эта идея уже устарела с научной точки зрения, однако ее редукционистская суть хорошо сочеталась с предрассудками новой эпохи. И пока общество безуспешно боролось с проблемой зависимости, активисты и врачи приходили к выводу, что решения не существует.

Теория дегенерации рисовала страшную картину биологических корней порока. Она утверждала, что многие пороки отпечатываются на биологии человека и передаются следующим поколениям[437], запуская зловещий процесс вырождения. В свое время эта идея пользовалась большим влиянием. Эмиль Золя написал цикл из 20 романов, «Ругон-Маккары», в котором он описывает, как желания и пороки членов одной семьи приводят на протяжении нескольких поколений к разврату, инцесту, убийствам и безумию. Та же тема прослеживается в «Привидениях» Ибсена и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей» Томаса Харди. В 1897 году вышел роман Брэма Стокера «Дракула», где тоже эксплуатируется тема дегенерации и модная в то время евгеника: так, с помощью идей криминалиста Чезаре Ломброзо объясняется, что отсутствие у Дракулы полноценного человеческого мозга предопределяет его склонность к преступному поведению[438]. В идее дегенерации выражались также националистские и расистские предрассудки об угрозе всей цивилизации. Любопытно, что среди прочего вампир Дракула является иммигрантом из Трансильвании, который паразитирует на английском обществе и распространяет проклятие бессмертия. (Аналогичным образом в нескольких местах книги Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» поведение Хайда описывается как «обезьянье»[439].) Борцы с пороками описывали пугающий замкнутый круг, который с неизбежностью должен был привести к закату цивилизации: пороки приводят к вырождению[440], вырождение влечет за собой еще худшие пороки, в том числе преступность, безумие, гомосексуальность и, разумеется, проблемы с алкоголем и опиоидами.

Результатом этой демонизации, а также очевидной неспособности медицины решить проблему зависимости стал растущий пессимизм. В самом конце XIX века, несмотря на все усилия Американской ассоциации по лечению нетрезвости, медицина не смогла найти адекватного решения, и рынок был переполнен мошенническими предложениями «чудодейственных программ». Их авторы сколотили состояния, однако в действительности терапевтический подход не смог искоренить порок. Оптимизм движения за трезвость угас – ассоциация даже убрала слово «лечение» из своего названия, – и многие врачи, специализировавшиеся на этой проблеме, решили отказаться от терапевтического подхода в пользу прогибиционизма. Один из членов ассоциации, обеспокоенный непрерывным потоком поступавшего в страну опиума, спросил, не пора ли «возвести какую-нибудь стену… вокруг нашего осажденного города, которая сможет лучше защитить нас от этих злостных захватчиков, которые год за годом прибывают к нашим берегам с плодородных земель Востока?»[441]

Клиники по лечению нетрезвости превратились в приюты, где изолировались совсем безнадежные больные. Некоторые врачи агитировали за создание «нетрезвых колоний», где людей можно было содержать сколько угодно[442], даже до конца жизни, чтобы не подвергать риску будущие поколения. Евгеническая наука подталкивала и к следующему шагу: наряду с десятками тысяч людей, страдающих нарушениями психики и интеллекта, были стерилизованы многие люди с зависимостью[443]. В отсутствие удовлетворительного медицинского объяснения и эффективного лечения единственным адекватным решением казался полный запрет.

В августе 1902 года епископ Чарльз Брент, позднее названный «одним из самых отважных и доблестных проповедников Христа, которых знал этот мир», прибыл в Манилу в качестве первого представителя американской церковной миссии на Филиппинах. Обнаружив, что острова погрязли в опиуме, он был потрясен. Более 50 лет Испании удавалось держать опиум более или менее под контролем с помощью государственной монополии на продажу, однако в процессе борьбы за эти территории во время Испано-американской войны США развязали здесь многолетнюю партизанскую войну. В воцарившемся хаосе на острова хлынули поставки опиума. Распространившееся в результате употребление опиума было, по мнению Брента, страшной угрозой для душ его новой паствы.

Новый генерал-губернатор Филиппин (и будущий президент США) Уильям Говард Тафт стремился восстановить государственную монополию на продажу опиума, чтобы сделать поставки регулярными и контролируемыми, однако Брент и другие религиозные лидеры пришли в ужас. Брент пересек Тихий океан для того, чтобы распространять западные ценности и бороться с пороками, а не чтобы способствовать продаже порабощающего яда: из всех пороков Брент считал опиум «величайшим злом для филиппинского общества»[444]. Поэтому Брент и его соратники воспротивились инициативе Тафта. Правительство уступило им и запретило опиум совершенно. Так началось международное движение за полный запрет наркотиков.

Брент сам взялся за решение «проблемы наркотика» и в 1909-м стал председателем опиумного симпозиума[445] в Шанхае – первой международной конференции, посвященной борьбе против наркотиков. С ним приехал врач по имени Гамильтон Райт, и вместе они выступили перед аудиторией сначала в Шанхае, а затем в Гааге, обрисовав взгляды своих единомышленников на зависимость: наркотики сильны, автоматически вызывают привыкание, они есть великое зло, и единственной разумной мерой борьбы с ними является полный запрет. (Один наблюдатель описывал американцев как «прямолинейных, бескомпромиссных идеалистов, не пользовавшихся популярностью»[446].) Другие страны оказались не готовы занять такую же позицию, однако Райт вернулся домой, чтобы лоббировать принятие антинаркотических законов у себя на родине[447].

Райт был энергичным, идейным человеком, совершенно не обремененным внутренней потребностью придерживаться фактов. Он с готовностью прибегал к тактике запугивания на расовой почве, к примеру преувеличивая опасность чернокожих потребителей кокаина для белых женщин, – чтобы привлечь на свою сторону законодателей. Он весьма вольно обращался со статистикой и завышал данные по употреблению наркотиков представителями низших классов и криминальных кругов, утверждая, что доля наркоманов среди американских китайцев составляет 25 %, а за ними с небольшим отрывом следуют «несчастные женщины и их нахлебники»[448] – 22 %. В хвалебной статье, вышедшей в 1911 году в The New York Times (Райт в ней описан как «искренний, энергичный, нервный и харизматичный человек»), приводится его заявление, что «из всех народов мира американцы потребляют больше всего вызывающих зависимость наркотиков на душу населения», в особенности опиума, «самого губительного наркотика, известного человечеству»[449]. «ДЯДЯ СЭМ – ХУДШИЙ НАРКОМАН В МИРЕ», – гласил заголовок.

Подтасованная статистика Райта противоречила данным, которые получали добросовестные исследователи, но с политической точки зрения его действия были весьма эффективны: Райт на много поколений вперед задал тон и направление антинаркотической государственной стратегии. Несмотря на дружное противодействие фармацевтических компаний, которым был гораздо выгоднее свободный рынок препаратов, Райт постепенно добился консенсуса в отношении полного запрета наркотиков. Кое-кто сомневался, что следует позволять федеральным законам так глубоко вмешиваться в медицинскую практику – как правило, такие вещи оставляли на усмотрение отдельных штатов, – однако истории о нищих черных наркоманах как-то утихомирили тревогу по поводу конституционности запрета на