Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Этот закон оказался не так-то прост. Он представлял собой косвенную форму запрета: он не запрещал наркотики напрямую, но налагал определенные ограничения на производство, импорт и продажу опиоидов и кокаина (которые обозначались термином «наркотики»). Все, кто продавал эти препараты, обязаны были зарегистрироваться и заплатить налог, поэтому хранение их без регистрации, а для обычных пациентов – без рецепта становилось потенциально наказуемым деянием. С юридической стороны это был довольно сомнительный шаг: использовать власть казначейства как рычаг для криминализации хранения наркотиков[450]. Еще более сомнительным – и неясным – было значение этого закона для медицинской практики.

Цзинь Фуэй Мой был персонажем малоприятным, особенно учитывая расовые предрассудки того времени. Он стал одним из первых американцев китайского происхождения, окончивших медицинскую школу. Его несколько раз арестовывали – сначала за побег с несовершеннолетней белой девушкой, потом за контрабанду китайских рабочих в США[451]. Потом Мой промышлял тем, что выписывал рецепты на морфин наркоманам, и его медицинская практика была, мягко говоря, сомнительной. После поверхностного осмотра – и это в лучшем случае – он выписывал огромные дозы морфина[452] (до 28 грамм за раз при стандартной начальной дозе около 15 миллиграмм) и брал с пациентов оплату не за визит, а за количество наркотика в рецепте.

Несмотря на очевидные вопросы к подобной практике, было не вполне понятно, в каком пункте это противоречит закону Гаррисона о рецептах на опиоиды. Технически закон не запрещал врачам выписывать рецепты[453] «исключительно в рамках своих профессиональных обязанностей», и многие врачи продолжали выписывать рецепты людям с зависимостью[454] – будь то безнравственные эскулапы, которые буквально продавали опиоиды на вес, или сознательные медицинские работники, которые вписывали в рецепт тщательно выверенные дозы. Федеральные прокуроры, поддерживавшие запрет, не делали различия между этими практиками и составили подзаконные акты и правила, согласно которым выдача рецептов на опиоиды людям с зависимостью являлась незаконной, если только эти рецепты не являлись частью схемы по постепенному сведению принимаемой дозы к нулю. Аргументы их исходили из ответа на вопрос о том, является ли зависимость болезнью, и, с их точки зрения ответ был отрицательным, а следовательно, прописывать опиоиды людям с зависимостью не являлось законной медицинской практикой. Эта поразительная интерпретация превратила закон, направленный на регулирование распространения препаратов, в полный запрет на выдачу рецептов зависимым людям, независимо от мнения и аргументов врачей. Врачам больше не разрешалось формировать свое профессиональное мнение, а представителям медицинской профессии было отказано в праве решать, что является болезнью. Федеральные прокуроры стригли всех под одну гребенку и выдвигали обвинения против огромного числа врачей и пациентов. Многие пытались оправдаться, но, даже когда врачи выигрывали дело, шумиха камня на камне не оставляла от их карьеры.

Первым врачом, чье дело дошло до Верховного суда, стал как раз Цзинь Фуэй Мой. Прокуроры преследовали как его самого, так и одного из его пациентов, усмотрев состав преступления и в хранении наркотика[455]. Однако они потерпели неудачу: суд пришел к выводу, что Конгресс не наделял прокуроров столь широкими полномочиями, и в 1916 году оба подсудимых были оправданы.

На следующий год, когда США вступили в Первую мировую войну, агрессивный национализм и нетерпимость к порокам достигли кульминации, и кампании за полный запрет развернулись с новой силой. Их возглавляла так называемая Антисалунная лига – движение еще более воинственное, чем Женский христианский союз за трезвость. Новое движение больше прежнего было сосредоточено на идее, что алкоголь является порабощающим ядом и его действие подобно «вторжению неразвитых чужеземных народов»[456]. (Американцы немецкого происхождения, раньше составлявшие мощную силу, противостоявшую введению сухого закона, практически вышли из игры.) В сущности, антииммигрантские и расистские настроения всегда были главной движущей силой движения за трезвость, начиная с неприязни к католикам в 1840-х и стереотипов о вечно пьяных ирландцах[457] и заканчивая более общей ксенофобией и национализмом конца XIX века и связями активистов начала XX века с Ку-клукс-кланом[458].

Вслед за войной в 1918 году пришла эпидемия испанки. Пока коварная болезнь охватывала города один за другим[459], власти говорили народу не беспокоиться, однако люди видели, как их друзья и родные умирают страшной смертью. Это было тяжелое для Америки время. В конце войны американцев сильно напугал успех революции в России, и в США началась борьба с «красной угрозой»: список опасных меньшинств пополнился большевиками и анархистами. Употребление наркотиков, которое уже ассоциировалось с вырождением и пороком, стало еще более неприемлемым, и даже сухой закон, прежде не пользовавшийся особой поддержкой, стал казаться вполне осуществимым[460].

К 1919 году условия для этого были созданы. Штаты ратифицировали поправку к конституции, запрещающую производство, перевозку и продажу алкоголя по всей стране, а правительстве передало функции контроля за оборотом наркотиков новому и очень богатому ведомству – отделу по контролю наркотиков в рамках специально учрежденного подразделения по соблюдению запрета[461]. Кроме того, США удалось наконец-то распространить идею международного запрета на наркотики и заключить ряд соответствующих соглашений[462] – точно так же, как ранее они инициировали международное движение за умеренность и отказ от алкоголя. Парочка прецедентных дел о выдаче рецептов на опиоиды людям с зависимостью дошла до Верховного суда. Всего три года спустя после того, как суд рассматривал дело «США против Цзинь Фуэй Моя» другой состав присяжных проголосовал 5:4 против выдачи опиоидов зависимым пациентам. В деле «Уэбб и др. против США» большинством голосов было решено, что выдача рецепта на морфин не ради «попытки излечить привычку»[463], а только лишь для «поддержания регулярного употребления» настолько противоречит идее медицинской помощи, что «это даже не подлежит обсуждению». В постановлении, занимавшем неполные три страницы, сфера действия закона Гаррисона была значительно расширена, а целая область медицинской практики была фактически объявлена нелегальной. Цзинь Фуэй Мой, который продолжал выписывать рецепты направо и налево, в 1920 году снова предстал перед Верховным судом, на этот раз проиграл дело и получил два года тюрьмы[464].

Наступила эпоха сухого закона. Был ли этот опыт удачным? Некоторые люди называют американский эксперимент по полному запрету алкоголя успешным, поскольку он вроде бы уменьшил уровень потребления и количество обращений за медицинской помощью, связанных с алкоголем. В последующие годы значительно снизилась заболеваемость циррозом и другими болезнями печени, но следует ли полностью приписывать это действию