Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Типичный китайский работник был одиноким и скучающим молодым мужчиной, трудящимся на неквалифицированной, низкооплачиваемой и опасной работе: рытье шахт, преобразовании земель под нужды сельского хозяйстве, строительство первой трансконтинентальной железной дороги в США и Канаде. Курение опиума стало популярным досугом для этих несчастных мигрантов, проживавших в чайна-таунах. Это помогало им держаться на плаву[405] (а кроме того, было выгодно их работодателям, поскольку опиум, во-первых, делал их спокойными, а во-вторых, на него спускалась вся зарплата, тем самым лишая их возможности расплатиться с долгами и разорвать кабальный контракт). Не все они страдали зависимостью. Однако, по мере того как росли антииммигрантские настроения[406] в обществе, особенно после серьезного экономического кризиса 1870-х, чайна-тауны в целом и опиумные притоны в частности стали главным источником беспокойства: одни из-за конкуренции на рынке труда, другие из-за опасностей употребления наркотиков. Парадоксальным образом китайские мигранты, приехавшие в Америку вследствие опиумных войн на родине, сами стали источником страха перед наркотиками.

В конце XIX века нетрезвость перестала быть болезнью привилегированного класса. В обществе зародилось внушающее тревогу и в конечном счете гораздо более живучее представление о том, что люди (не те люди), употребляющие наркотики, опасны, так как порождают эпидемии и разрушают общество. Современный мир способствовал столкновению народов и культур, в результате чего расизм и национализм порождали сильные страхи, которые усугублялись, смешиваясь со стереотипами о зависимости.

Очень часто главным препятствием, которое мешает нам с состраданием относиться к зависимости, называют стигматизацию[407]: именно из-за нее до сих пор существует основанная на сегрегации и неполноценная система лечения и мы по-прежнему неспособны справиться с опиоидной эпидемией, которая длится уже не первое десятилетие. Эта стигматизация чаще всего относится не к самим наркотикам, а к людям, их употребляющим. Особенно заметно это было во время моральной паники, охватившей страну в конце XIX века. Именно тогда и зародилось большинство предрассудков, которые живы по сей день. Стереотипы о порочных и морально разложившихся наркоманах легли в основу стигматизации наркотиков и тех, кто их употребляет: этих людей считают опасными, ленивыми, заразными и безнадежными больными, которые стали такими по собственному выбору.

Существует корреляция между историей представлений о зависимости и историей наркополитики: доминирующее отношение к зависимости часто отражается в политических решениях по поводу наркотиков. Эти тренды тесно, даже неразрывно связаны, особенно в нынешнюю эпоху. Страх перед наркотиками, зародившийся в конце XIX века, достиг своей кульминации в общенациональной системе запретов и привел к разделению наркотиков на плохие и хорошие, которое действует по сей день.

В китайских диаспорах то, что мы называем опиумными «притонами», скорее напоминало социальные клубы[408], где посетители занимались курением опиума и другими развлечениями, например азартными играми. Однако существовали и совсем дешевые притоны, которые обслуживали небогатый рабочий класс, и именно они сформировали первые стереотипы о курении опиума и послужили поводом для антикитайских настроений. Самые отважные из журналистов проникали в эти притоны и возвращались оттуда с рассказами[409] о китайцах, валяющихся на грязных кроватях или в неубранных комнатах, о том, что опиум либо уничтожил их, либо превратил в исчадия ада, либо и то и другое, – как бы то ни было, чем дальше, тем больше в опиуме видели корень всего зла и пороков, предположительно сосредоточенных в чайна-таунах. Эти удручающие описания перекликались с растущей неприязнью к китайцам в США. Журналисты и политики описывали китайцев как вторженцев, которые отнимают у местных работу и обезображивают города в условиях быстро меняющейся экономики и городской среды. Стереотипы об опиумных притонах и самом опиуме воплощали в себе страх перед этой заразой: это были пугающие, экзотические места, полные неприятных и опасных персонажей, употребляющих наркотик, который мог заразить все остальное общество. По всему Западу прокатилась волна бунтов: толпы протестующих сжигали чайна-тауны дотла и не гнушались убийствами. Китайцы, сидящие в опиумных притонах, вскоре стали типичными отрицательными персонажами бульварных романов и желтой прессы. (В этих произведениях им приписывалась особая склонность к соблазнению и похищению белых женщин.)

Английское общество переживало аналогичную панику в последние десятилетия XIX века. Неоконченный роман Диккенса «Тайна Эдвина Друда», написанный в 1870 году, положил начало мелодраматическим описаниям того, как опиум захватывает, соблазняет и разрушает общества белых людей. В романе Диккенса хормейстер Джон Джаспер под воздействием китайского опиума превращается в отвратительного, похотливого и готового даже на убийство наркомана[410]. (В самой первой сцене мы читаем, как он выбирается из опиумного притона.) Мысль была очевидна: даже респектабельные представители среднего класса подвержены этой заразе.

Однако нигде страх перед опиумом не был так силен, как в США, где последние годы XIX века ознаменовали приход эры прогресса. Социальные реформаторы с растущим усердием вели борьбу против таких пороков[411], как азартные игры, проституция, венерические заболевания, преступность и, конечно, употребление алкоголя и наркотиков. Эти новые крестоносцы, поборники морали, реагировали на реальные проблемы, возникшие вследствие индустриализации и урбанизации. В частности, в движении против алкоголизма, которое теперь требовало введения полноценного сухого закона, ведущую роль во многих случаях играли женщины, испытавшие на своем опыте травмы, насилие и брошенность. Нередко это движение соединялось с антикапитализмом, направленным против производителей алкоголя. Как бы то ни было, чем дальше, тем больше эти активисты склонялись к необходимости полного и строжайшего запрета алкоголя и наркотиков.

За аргументами в поддержку прогибиционизма реформаторы часто обращались к медицине. Примерно в то же время начала активно развиваться микробиология, показавшая людям скрытый мир, лежащий в основе не исследованных ранее заболеваний. В 1882 году немецкий микробиолог Роберт Кох открыл, что туберкулез – инфекционная болезнь, а не наследственная, как считалось ранее, а 20 лет спустя другие исследователи открыли бактерию Treponema palladium, возбудителя сифилиса, который иногда называли «великим имитатором» за его способность вызывать обширные симптомы в самых различных органах человеческого тела. Однако здравоохранительные меры, последовавшие за этими открытиями, были окрашены морализмом. Поскольку сифилис ассоциировался с сексом и низшими классами, он особенно волновал воображение поборников нравственности, которые проводили четкое различие между виновными и невинными жертвами болезни: секс-работницы, порицаемые источники распространения инфекции, подлежали изоляции и наказанию, тогда как жены, заразившиеся сифилисом, считались пострадавшими и получали лечение. (По-видимому, никто не интересовался, откуда сифилис взялся у мужей.) Реформаторы эры прогресса делили бедняков на «достойных» и «недостойных»[412]: вдовам и сиротам оказывалась благотворительная помощь, а предположительно «недостойные», как считалось, сами были виноваты