Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

Стремительно переключившись с фармакологического энтузиазма на алармизм, Ладлоу опередил свое время, но ненамного: его история предвосхитила первую американскую опиоидную эпидемию – массовый и пугающий всплеск проблем с наркотиками, предпосылки для которого накапливались несколько десятилетий.

Поначалу американцы относились к опиоидам свысока. В одной из ранних американских рецензий на «Исповеди» де Квинси, написанной в разгар движения за умеренность в 1824 году, с некоторым самодовольством говорилось, что добрые практичные американцы едва ли опустятся до недостойного употребления наркотика, описанного в книге: «Мы полагаем, что весьма немногие, а может быть, и вовсе никто в нашей стране позволят себе употреблять опиум в качестве роскоши и, судя по всему, нет большой опасности появления такого вида невоздержанности»[350].

Тем не менее в последующие годы американцы увлеклись наркотиками. Химики один за другим открывали новые их виды: очищенные, стандартизированные наркотики, которые легко было дозировать. Хлороформ и эфир произвели настоящую революцию в стоматологии и хирургии. У каннабиса тоже был свой период медицинской славы. Но морфин оказался вне конкуренции[351]. До открытия аспирина и других нормальных обезболивающих оставалось еще не одно десятилетие, так что это надежное, безотказное и мощное болеутоляющее стало большим благом для всей медицины.

В конкурентной предпринимательской культуре Америки середины XIX века профессиональные врачи традиционной медицины вели войну против различных терапевтических контркультур вроде народной медицины и гомеопатии. И одним из инструментов превосходства[352] для них было развитие научной медицины и, в частности, разработка новых препаратов. Медицина переходила от холистического представления о недугах и гуморальной теории к категоризации болезней по биологическим причинам, и лечение таргетированными препаратами продвигалось как «более научное».

Серия жестоких эпидемий холеры и дизентерии с 1830-х по 1850-е годы только укрепила веру в опиоиды, которые помогали при желудочно-кишечных симптомах. Другим важным фактором, подхлестнувшим опиоидную эпидемию, стало изобретение шприца для подкожных инъекций. Его придумали в Великобритании[353] в 1840-х, а в США он впервые появился в 1853 году – к большой радости врачей, адептов медицинской науки. С помощью этого инструмента можно было вводить точно отмеренные дозы препарата непосредственно в организм и получать практически мгновенный и предсказуемый результат – лучшее воплощение идеала точности. Игла для подкожных инъекций выглядела профессионально[354] и внушительно, представляя собой разительный контраст с инструментами шарлатанов и травников. Шприц сам по себе еще не наркотик, однако он перевел морфин в новую, более мощную и быстродействующую форму, которая стала популярной благодаря научному дискурсу вокруг нее.

Изменения в силе воздействия или дозировке наркотика, а также новый метод его введения часто играют важную роль в развитии эпидемии или всплеске злоупотребления: вспомним широкую доступность более крепких спиртных напитков, спровоцировавшую джиноманию, или начало фабричного производства сигарет в конце XIX века. В 1996 году у компании Purdue Pharma закончился патент на MS Contin (морфин пролонгированного действия), и компания выпустила на рынок OxyContin[355] – препарат с замедленным высвобождением недорогого и широко распространенного полусинтетического опиоида – оксикодона. Максимальная дозировка нового лекарства была высокой: до 80 и даже до 160 миллиграммов, гораздо выше, чем у любых конкурентов, например препаратов Percodan и Percocet. Так что в современной опиоидной эпидемии был виноват не только чересчур агрессивный маркетинг.

Шприц для подкожных инъекций раздул тлеющие угли проблем с морфином в бушующий пожар. В парижских больницах, где в то время учет пациентов велся лучше, чем в других местах, количество выписанных рецептов на морфин с 1855 по 1875 год увеличилось более чем в 36 раз: с 272 до 10 000 граммов в год. В США, по оценкам одного историка, количество людей с опиоидной зависимостью выросло в шесть раз[356] с 1842 года по 1890-е.

Гражданская война лишь усложнила ситуацию. Если считать в процентах от всего населения, в Гражданской войне погибло в три с лишним раза больше американцев, чем во Второй мировой, и в 13 раз больше, чем в Первой мировой. Морфин делал эту немыслимую катастрофу более терпимой – не только для солдат, но и для других жертв этого конфликта. Как говорилось в одной книге того времени, «искалеченные, разбитые, больные и увечные солдаты, пережившие сотню битв, освобожденные из плена, измученные и потерявшие надежду жены и матери, сломленные потерей самых дорогих им людей, находили утешение и временное облечение своих страданий в опиуме»[357].

Неудивительно, что долгие годы историки считали первую американскую опиоидную эпидемию последствием Гражданской войны – и потому, что она стала источником коллективной травмы, и потому, что военные врачи не стеснялись выписывать рецепты на опиум и морфин ветеранам боевых действий. Это объяснение было таким популярным и широко распространенным, что опиоидную зависимость называли «армейской болезнью»[358] либо «солдатской болезнью». Но, хоть война и внесла свой значительный вклад, есть свидетельства, что эпидемия зародилась еще до ее начала[359], и вслед за ней появилось представление о злоупотреблении опиумом как еще об одном виде невоздержанности.

Во-первых, у нас осталась книга Ладлоу, в которой он еще в 1857 году предупреждал, что «употребление опиума во всех странах есть огромное и продолжающее расти зло». И New-York Daily Times, и Scientific American в 1850-х публиковали предостережения[360] о взрывообразном росте употребления морфина, а в мае 1860 года бывший декан Гарвардской медицинской школы Оливер Уэнделл Холмс-старший переслал в Массачуссетское медицинское общество тревожное письмо. Один практикующий врач с запада написал Холмсу о пугающей новой тенденции: некоторые доктора выписывали пациентам так много опиоидов, что случилась вспышка злоупотребления; были заметны признаки «ужасной эндемической деморализации»[361] среди «опиумных пьяниц», шатающихся по улицам.

Призывы к осторожности участились в последующие годы. Новое эссе Ладлоу об опиоидах вышло в 1868 году в книге «Привычка к опиуму» («The Opium Habit»), представлявшей собой антологию из нескольких рассказов людей, которые «увлеклись» этой «пагубной привычкой»[362]. Эта антология стала одной из первых книг, которые привлекли серьезное внимание к проблеме опиоидной зависимости. Однако сами врачи, охваченные оптимизмом в отношении достижений науки и технологии, не могли резко сменить курс. Даже после того как широкая публика признала проблему, многие врачи все еще полагали (по крайней мере, на словах), что инъекции морфина совершенно безопасны[363] и только пероральный прием вызывает зависимость.

Все эти события укладываются в стандартную схему развития эпидемии: «медовый месяц» беззаботного некритического употребления[364], за которым позже следует обратная реакция. Нечто подобное происходило с «Оксиконтином» в 1990-х и 2000-х. В середине XIX века ту же историю мы наблюдали