Тяга. Всемирная история зависимости - Карл Эрик Фишер

частью, где говорится о несчастьях, которые влечет за собой употребление опиума, я отчего-то пренебрег»[332].) Употребление психоактивных веществ часто воспринимается как признак мужества и некое достижение[333]. Джек Лондон еще в молодости усвоил, что «кто умеет пить, тот мужчина», а главный герой книги Чарльза Джексона «Потерянные выходные», алкоголик, идеализирует «По и Китса, Байрона, Доусона, Чаттертона, этих талантливых, несчастных и безрассудных мужчин, которые так рано и так бесповоротно сгорели в пламени гениальности».

Но де Квинси вдохновил не только отдельных экспериментаторов. В бурлящей творческой среде Парижа 1840-х некоторые известные в наши дни писатели, в том числе Оноре де Бальзак, Виктор Гюго и Александр Дюма, начали устраивать необычные собрания в гостинице. Они встречались не для того, чтобы делиться новыми произведениями или слушать музыку, но чтобы пробовать новый наркотик с Востока – гашиш. Франция познакомилась с каннабисом еще в самом начале XIX века[334], когда войска Наполеона вернулись из Египта, и поначалу этот наркотик, как и опиум, использовался только в медицинских целях. Однако писатели-психонавты решили исследовать глубины собственного сознания. Они назвали себя Club des Hashihins – Клубом гашишистов, основываясь на легенде о мятежном ближневосточном военачальнике, который предположительно использовал гашиш, чтобы сделать из молодых мужчин убийц. Многие авторы тех лет впоследствии описывали свой опыт употребления наркотика, например Шарль Бодлер, который испытал особенно сильное влияние де Квинси. Бодлер пробовал и гашиш, и опиум, однако в сборнике статей «Искусственный рай», вышедшем в 1860 году, он описывает только опыт употребления гашиша[335], а в той части книги, которая посвящена опиуму, помещает переводы фрагментов «Исповедей» де Квинси, утверждая, что тот уже сказал об этом наркотике все, что можно.

Если де Квинси воплотил в себе прототип страдающего, впавшего в зависимость гения, то Клуб гашишистов представлял собой новую богемную контркультуру, которая в течение нескольких последующих десятилетий задавала тон в употреблении наркотиков, установив взаимосвязь между наркотиками и искусством. Позднее группа писателей, именовавших себя Декадентами[336], довела Бодлера до крайности, открыто романтизируя и поощряя употребление морфия. Наследие Клуба гашишистов воплотилось также в парижских салонах начала XX века, где курили опиум Сальвадор Дали, Жан Кокто и Пабло Пикассо; гарлемских «чайных», где в 1920-х люди собирались, чтобы покурить коноплю; джазовых тусовках середины XX века, плотно сидевших на героине, и многих других творческих объединениях, в где было принято употреблять наркотики[337].

Некоторые из самых знаменитых произведений искусства были созданы под влиянием зависимости. Фильмы Кокто, бесчисленные джазовые композиции, творчество таких групп, как Sex Pistols и Nirvana, картины Джексона Поллока и Жана-Мишеля Баския, выступления Ричарда Прайора. Но почему возникает такая связь между искусством и зависимостью? Первое и самое очевидное объяснение заключается в том, что опьянение преследует определенную цель: таким образом творческие люди пытаются успокоить ум и добраться до внутреннего источника вдохновения. Однако употребление наркотиков и даже зависимость могут выполнять и социальную задачу. Как сказал однажды философ Оуэн Фланаган, зависимость – «не просто режим и дозировка употребления какого-либо вещества»[338], она часто становится личностью и стилем жизни, «глубинной» самоидентификацией, вплетенной в ткань жизни человека. Ред Родни позже сказал, что популярность героина среди джазовых музыкантов[339] «была визитной карточкой, которая отличала нас от всего остального мира». Употребление наркотиков в силу своей трансгрессивности означает принадлежность к некой общности.

Важно не путать употребление наркотиков и наркозависимость, и есть большое искушение представить себе, что наши творческие гении получили на этом больше, чем потеряли, что зависимость дала им доступ к каким-то особым откровениям. Употребление наркотиков действительно может приводить к откровениям, а вот зависимость – едва ли. Даже Уильям Берроуз предостерегал[340] от идеи, что зависимость подстегивает воображение и вдохновение: он подчеркивал, что в этом де Квинси ошибался. Это предостережение было основано не только на личном опыте самого Берроуза, но и на жизни де Квинси.

После раздела «Пытки опиумом» де Квинси тем не менее заканчивает произведение на оптимистичной ноте. Он утверждает, что ему удалось самостоятельно и без труда уменьшить дозу, а потом отказаться от опиума вовсе. На самом деле он так и не перестал употреблять лауданум, а остаток своей беспорядочной жизни провел на грани разорения. Один из его биографов[341] пишет прямо: «В последние десятилетия своей жизни он тратил на опиум по 150 фунтов в год (при общем доходе 250 фунтов), постоянно был в долгах, его преследовали кредиторы, он без конца менял имя и переезжал с места на место (сбегая из съемных комнат, когда там становилось тесно от книг и бумаг), одевался в обноски и работал босиком (один его друг описывает „армейский бушлат на четыре размера больше нужного, надетый на голое тело“), будучи совершенно не в состоянии содержать растущую семью, в которой было уже восемь детей и жена на грани самоубийства».

Он планировал написать третью часть «Исповедей», чтобы подробнее рассказать о своих проблемах, но так и не сделал этого. В конце концов его наследием стала лишь история зависимости нового типа: это был не классический предсказуемый нарратив о падении и возрождении, характерный для движения за умеренность, и даже не мрачный, внушающий трепет рассказ в духе Уитмена и По, но элитарное повествование, романтизирующее наркотик, – непростой, замкнутый, литературно одаренный, эрудированный и обладающий художественным вкусом персонаж в сказке для интеллектуалов, за которой не видно ужасающей реальности[342].

Ближе к концу обучения на медицинском факультете я начал пожинать плоды своих проблем с алкоголем. У меня тогда были первые серьезные отношения с девушкой, мы жили вместе, и каждый раз, когда я напивался, у нас случались ожесточенные, выматывающие, громкие ссоры. Она угрожала бросить меня, если я не приторможу, и говорила, что у меня определенно есть проблема, однако я только отмахивался от этого, списывая все на свою незрелость и последствия стресса.

В одну из таких ночей я, сам себе не веря, пересекал одну черту за другой: от ссоры к хамству, от хамства к откровенным оскорблениям. Подробностей я не помню – честно говоря, наши ссоры всегда проходили как в тумане, и наутро я часто просыпался, не помня, из-за чего мы вообще ругались. Но в ту ночь, когда я начал унижать ее и обзывать сукой, я отдавал себе отчет, что между нами все кончено.

Следующим утром я уехал на практику в больницу в Париже. Я был расстроен разрывом и чувствовал неуверенность. Моя девушка, теперь уже бывшая, была эрудированной, училась в аспирантуре и часто