Все на своем месте - Оливер Сакс

жизни, интересы и занятия в одиннадцатом десятилетии. Одна пациентка, поступившая в возрасте 109 лет из-за ухудшения зрения, выписалась, как только ей удалили катаракту, и вернулась домой к независимой жизни («Зачем мне оставаться тут с этими стариками?» – спросила она). Даже в стационарах есть значительная доля людей, доживших до ста лет и более без снижения интеллектуальных способностей.

Так что нас должно интересовать не просто отсутствие болезни и сохранение функций, а потенциал для продолжающегося развития в течение жизни. Мозговые функции отличаются от функций сердца или почек, работающих автономно, почти механически и одинаково практически всю жизнь. Мозг/разум, наоборот, не работает автоматически, но постоянно старается – на любом уровне, от перцептивного до философского, – классифицировать и переклассифицировать мир, постичь и осмыслить собственный опыт. Суть жизни в том, что она не однородна, а постоянно меняется, ставит новые задачи и требует более и более полной интеграции. Для мозга/разума недостаточно просто катиться по инерции, выполняя одну и ту же функцию (как сердце); надо рисковать и двигаться вперед по жизни. Само понятие здоровья или благосостояния требует особого определения, когда речь идет о мозге.

Для пожилого пациента необходимо различать долголетие и жизнеспособность. Крепкая конституция и везение могут дать долгую и здоровую жизнь. Я знаю пять братьев и сестер, им за девяносто и за сто лет – и все выглядят гораздо моложе своего возраста; их физические кондиции, сексуальное влечение, поведение больше подходят для более молодых. И наоборот, физически и неврологически здоровый человек может выгореть к относительно молодому возрасту. Чтобы мозг оставался здоровым, он должен сохранять активность: удивляться, играть, исследовать и экспериментировать до конца. Такая активность, такая жизненная позиция могут не проявляться на МРТ или в нейропсихологических тестах, но определяют, по сути, здоровье мозга и позволяют ему развиваться в течение жизни. Это ясно показывает нейробиологическая модель Эдельмана, где мозг/разум рассматривается как непрерывно активный, классифицирующий и переквалифицирующий собственную активность, создающий интерпретации и смыслы на все более высоком уровне.

Такая нейробиологическая модель хорошо согласуется с тем, что всю жизнь изучали Эрик и Джоан Эриксон: с универсальными возрастными стадиями, которые наблюдаются во всех культурах. Когда самим Эриксонам перевалило за девяносто, они добавили еще одну стадию к восьми, изначально описанным. Последняя стадия хорошо известна и уважаема во многих культурах (хотя в нашей о ней иногда забывают). Эту стадию Эриксоны назвали «мудрость» или «целостность».

Достижения на этой стадии – интеграция огромного объема информации, синтез всего жизненного опыта вкупе с расширением перспектив и своего рода отрешенностью и спокойствием. Этот процесс сугубо индивидуален. Его нельзя предписать, ему нельзя научить, и он не зависит напрямую от образования, ума или особых талантов. «Нельзя научить мудрости, – отмечал Пруст. – Нам приходится открывать ее для себя в путешествии, которое никто за нас не пройдет и в котором никто не поможет».

Являются ли эти стадии чисто экзистенциальными и есть ли у них тоже особая неврологическая основа? Мы знаем, что учиться можно всю жизнь, даже при наличии старения или заболевания мозга. В девятнадцатом веке, когда для пытливого ума объектом исследования еще была природа в целом, великий натуралист Александр фон Гумбольдт, проведший жизнь в путешествиях и научных изысканиях, сформировал (когда ему было за семьдесят) синтетический взгляд на Вселенную, сведя все, что он видел и о чем размышлял, в последней работе – «Космос». Он работал над пятым томом, когда умер – в восемьдесят девять лет. В наши дни, когда даже крупнейшим умам приходится ограничивать круг интересов, биолог-эволюционист Эрнст Майр недавно преподнес на девяносто третьем году жизни подарок читателям: – «Это Биология», волшебная книга о силе и размахе биологии, в которой сочетаются многолетние размышления и живая непосредственность мальчишки, который выслеживал птиц восемьдесят лет назад. «Такая страсть, – пишет Майр, – ключ к жизнеспособности в почтенном возрасте».

«Главный ингредиент [для биолога] – очарованность чудесами живых существ, которая остается у большинства биологов на всю жизнь. Они не теряют восторга научного открытия… или любви к поиску новых идей, новых озарений, новых организмов».

Если повезет состариться здоровым, это ощущение чуда сохранит нас страстными и плодотворными до конца дней.

Куру

В 1997 году я познакомился в Нью-Йорке с восьмидесятисемилетней пациенткой; физически активная, в здравом уме, она не жаловалась на здоровье – до начала года. Однако в последних числах января она почувствовала странное возбуждение и тревогу: «Со мной творится что-то странное». Ей стало трудно спать: казалось, что за занавесками и в углах комнаты таятся призрачные лица, а если удавалось заснуть, она утомлялась от реалистических снов. На пятый день начали появляться периоды спутанности сознания и дезориентации. Заподозрили медицинское заболевание – возможно, мочеполовую инфекцию, инфекцию грудной клетки, отравление или расстройство обмена веществ, – однако лечащий врач не обнаружил лихорадки; не было ненормальностей в крови или моче. КТ мозга показала норму. Обратились к психиатру: депрессия у стариков иногда выглядит как спутанность сознания, но эта версия не выдержала критики, поскольку через несколько дней изначальная спутанность усилилась.

К середине февраля миоклонические судороги сотрясали конечности, живот, лицо пациентки. Речь теряла связность и осмысленность день ото дня, росла мышечная спастичность. К началу третьей недели болезни пациентка перестала узнавать собственных детей.

К концу месяца она то впадала в ступороподобный сон, то в беспокойное конвульсивное исступление, когда легкое прикосновение вызывало жестокие содрогания всего тела. Она умерла 11 марта, измученная, в коме, меньше чем через шесть недель после появления первых симптомов. Мы отправили образец ткани мозга патологоанатому, потому что существовала ошеломительная вероятность, что у нее была болезнь Крейцфельдта – Якоба. Патологоанатом, надо сказать, чувствовал себя неуютно – как чувствовал бы любой на его месте, имея дело с тканями таких пациентов.

Неврологи сталкиваются с неизлечимыми болезнями постоянно, и все же