Все на своем месте - Оливер Сакс

правильно. Тогда Салли вышла на Бликер-стрит и обнаружила, что все изменилось. Цветы в пластиковых вазах перед корейской кулинарией, обложки журналов в витрине газетной лавки, дома, машины – все обрело резкость, какой Салли никогда прежде не видела. Резкость, как она выразилась, “настоящего времени”. Волна энергии пронзила все ее существо. Она видела скрытую жизнь предметов, их сияние, концентрированный гений, который делал их такими как есть.

Резче всего она видела страдание на лицах идущих мимо людей. Салли попыталась объяснить им свое видение, но они спешили прочь. Тогда ее осенило: они уже знают о своем гении, это не секрет, однако гений в них подавлен, как был подавлен в ней самой. И в этом – причина всех людских страданий. Страданий, от которых Салли избавит человечество.

Не меньше, чем новыми верованиями Салли, ее отец и мачеха поражены ее манерой:

«Мы с Пэт остолбенели – не успевает одна мысль вылететь из ее уст, как ее обгоняет другая, создавая нагромождение бессвязных слов; каждое предложение отменяет предыдущее, еще не законченное. Пульс у нас участился, мы стараемся впитать энергию, льющуюся из хрупкого тела Салли. Она колотит кулаками воздух, выдвинув подбородок… ее желание объясниться мучительно. Каждое отдельное слово – точно яд, который нужно вывести из организма.

Чем дальше, тем бессвязнее она говорит, а чем бессвязнее говорит, тем сильнее ее нужда заставить нас понять! Я беспомощно смотрю на нее. Но меня захватывает ее энергия».

Мания ли, безумие или психоз – химический дисбаланс в мозге – проявляется всей энергией первобытного вида. Гринберг сравнивает это явление с «редким природным катаклизмом – снежным бураном или наводнением: разрушительным, но завораживающим». Такая необузданная энергия похожа на творческий порыв, вдохновение или гений, и Салли, несомненно, чувствует его в себе. Не болезнь, напротив – апофеоз здоровья, высвобождение глубокого, прежде подавляемого «Я».

Таковы парадоксы, окружающие то, что Хьюлингс Джексон, невролог девятнадцатого века, называл «сверхпозитивными» состояниями. Энергия, эйфория заставляют ощущать дисбаланс в нервной системе как небывалое здоровье. Одна моя пациентка, старая дама с нейросифилисом, все больше и больше ощущая живость, в свои девяносто с лишним сказала себе: «Ты чувствуешь себя слишком хорошо; должно быть, ты больна». Джордж Элиот тоже говорила, что чувствует себя «опасно хорошо» перед началом приступа мигрени.

Мания – биологическое состояние, которое ощущается как психологическое, как состояние разума. Очень ясно я это наблюдал у некоторых пациентов, описанных в «Пробуждениях», когда они начинали принимать леводопу – лекарство, которое в мозгу образует нейромедиатор допамин[25]. Леонард Л., в частности, был просто в восторге: «С леводопой в моей крови, – писал он в то время, – нет в мире ничего, чего я не смог бы сделать, если бы захотел». Он называл допамин «воскресамин» и начал считать себя мессией – чувствовал, что призван спасти мир, погрязший в грехе. И за девятнадцать дней и ночей, без перерыва и почти без сна, напечатал целую автобиографию – на пятьдесят тысяч слов. Другая пациентка написала: «В лекарстве ли, которое я принимаю, дело или в новом состоянии моего сознания?»

Если в мозгу пациента существует неопределенность по поводу того, что «телесно», а что «ментально», то еще более глубокая неопределенность может возникать по поводу различения «Я» и «не-Я» – как в случае с моей пациенткой Фрэнсис Д. По мере употребления леводопы ее одолевали странные переживания и образы, которые она не могла считать совершенно чужими для собственного «Я». Она хотела понять, являются ли они из подавленных прежде глубин ее самой. Однако такие пациенты, в отличие от Салли, знали, что принимают лекарства, и видели рядом подобные эффекты у других пациентов.

А у Салли не было предшественников, не было подсказок. Родители пришли в замешательство, как и она сама, – даже больше, ведь у них не было ее безумной убежденности. Не принимала ли она что-нибудь – ЛСД или что похуже? Или они что-то передали ей в своих генах, или «натворили» что-то на критической стадии ее развития? Сидело ли нечто в ней всегда и сейчас запустилось внезапно?

Точно такие же вопросы задавали себе мои родители, когда в 1943 году у моего пятнадцатилетнего брата Майкла начался острый психоз. Брат повсюду видел «послания», был уверен, что его мысли читают или куда-то передают, внезапно заливался странным хихиканьем, верил, что его перенесли в другое «царство». Галлюцинаторные наркотики были редкостью в 1940-х годах, так что мои родители, оба врачи, задумались: нет ли у Майкла болезни, вызывающей психоз – вроде заболевания щитовидной железы или опухоли мозга. Однако в конце концов стало ясно, что мой брат страдает шизофреническим психозом. В случае с Салли анализы крови и физическое обследование отмели любые проблемы, связанные со щитовидной железой, с отравлением или опухолью. Ее психоз, острый и опасный (любой психоз потенциально опасен, по крайней мере, для самого пациента), был «просто» маниакальным.

Можно впасть в маниакальное состояние (или в депрессию) и без психоза – без иллюзий и галлюцинаций, без потери связи с реальностью. Однако Салли переборщила, и в тот жаркий июльский день что-то произошло. Она вдруг стала другим человеком: по-другому выглядела, по-другому звучала. «Внезапно исчезли все точки соприкосновения между нами», – пишет ее отец. Она называет его «отец» (а не «папа», как прежде) и говорит «зажатым, ненатуральным голосом, как будто произносит на сцене заученные реплики»; «обычно теплые карие глаза стали пустыми и темными, как будто их покрыли лаком».

Гринберг пытается общаться с ней на привычные темы, спрашивает, хочет ли она есть или спать.

«Однако каждый раз проявляется ее необычность. Как будто настоящую Салли похитили, а на ее месте – демон, как у Соломона, захвативший тело. Древнее поверье об одержимости! Чем еще объяснить гротесковое превращение?.. В полном смысле слова мы с Салли чужие: у нас нет общего языка».