Все на своем месте - Оливер Сакс

Но и без мессианских настроений мания может наполнить человека чувством непомерного удовольствия, даже экстаза, – и от такой интенсивности сложно «отказаться». Именно это подбивало Кастанса, несмотря на его познания о грозящей опасности, отказываться от лекарств и госпитализации при маниакальном приступе; наоборот, заставляло бросаться навстречу рискованным, в стиле Джеймса Бонда, приключениям в Восточном Берлине. Возможно, подобной интенсивности чувств ищут наркозависимые, особенно употребляющие стимуляторы вроде кокаина или амфетаминов; у них тоже за взлетом следует падение – так за манией обычно следует депрессия. В обоих случаях, возможно, дело в истощении, вызываемом нейромедиаторами типа допамина.

Впрочем, мания не всегда приносит только удовольствие, как постоянно убеждается Гринберг. Он говорит о «безжалостных огненных шарах» Салли, о ее «испуганном бреде величия», о том, как тревожна и хрупка она внутри «пустого изобилия» своей мании. Человек, воспаривший до непомерных высот мании, совершенно изолируется от простых человеческих отношений, человеческих масштабов – пусть даже эта изоляция прикрывается защитной властностью и бредом величия. Вот почему Лэнсинг видит в желании наладить истинный контакт с другими, понять и быть понятой добрый знак возврата к здоровью, возвращения на Землю.

«Психоз, – говорит Лэнсинг, – это временная аберрация, отход от личности. Хроническое или периодическое, меняющее сознание состояние типа маниакально-депрессивного психоза все же неизбежно влияет на личность, становится частью установок и способов мышления». Как пишет Джемисон: «Это, в конце концов, не просто болезнь, а нечто, влияющее на каждый аспект моей жизни: настроение, темперамент, работу и реакции почти на все, что я встречаю на пути».

И дело не в биологическом невезении. Хотя Джемисон соглашается, что нет ничего хорошего в депрессии, она считает, что ее мании и гипомании, если не выходят совершенно из-под контроля, играют важную и зачастую позитивную роль в жизни. В самом деле, в книге «Прикосновение огня: маниакально-депрессивный психоз и артистический темперамент» Джемисон приводит множество примеров, позволяющих предположить наличие связи между манией и творчеством, цитирует великих людей искусства – среди прочих, Шумана, Кольриджа, Байрона и Ван Гога, – которые явно жили с маниакально-депрессивным психозом.

Когда Салли госпитализируют, ее отец интересуется у психиатра диагнозом. «Состояние Салли, – отвечает врач, – вероятно, накапливалось, собирало силы, чтобы разом обрушиться на нее». Гринберг спрашивает, что это за «состояние». Ему объясняют: «Название сейчас не играет роли. Несомненно, присутствует много критериев первого биполяра. Но пятнадцать лет – относительно рано для появления яркой мании».

За последние два десятилетия в обиход вошел термин «биполярное расстройство». По мнению Джемисон, он не так травмирует, как «маниакально-депрессивный психоз».

«Однако, – предупреждает она, – деление расстройств настроения на биполярные и униполярные предполагает различение депрессивных и маниакально-депрессивных заболеваний… а это не всегда возможно. Кроме того, оно закрепляет принцип, согласно которому депрессия существует отдельно, на своем полюсе, а мания – исключительно на своем. Такая поляризация… бросает вызов всему, что мы знаем о кипящей, неустойчивой природе маниакально-депрессивного психоза».

Более того, «биполярность» характерна для многих заболеваний с нарушением контроля – например, для кататонии и паркинсонизма, – когда пациент теряет среднее, «нормальное» состояние и мечется между гиперкинетическим и акинетическим. Даже при нарушениях обмена веществ, например при диабете, возможны драматические скачки от очень высокого уровня сахара в крови к очень низкому, если нарушены сложные гомеостатические механизмы.

Есть еще одна причина, по которой обозначение маниакально-депрессивного психоза как биполярного расстройства – скачков от одного полюса к другому – может вызвать недопонимание. Крепелин более века назад писал о «смешанных состояниях», в которых присутствуют неразрывно переплетенные элементы как мании, так и депрессии. Он писал о «глубинной внутренней связи этих с виду противоположных состояний».

Мы говорим о «раздельных полюсах», но полюса мании и депрессии так близки друг к другу, что иногда кажется, будто депрессия может быть формой мании и наоборот (такое динамическое представление о мании и депрессии – их «клиническом единстве», как выразился Крепелин, – подкрепляется тем, что литий – в тех случаях, когда пациент реагирует на него, – влияет равно успешно на оба состояния). Эту парадоксальную ситуацию Гринберг описывает с порой ошеломляющими оксюморонами – например, говорит о «бездонном восторге», который иногда испытывает Салли «в приступах антиутопической мании».

Возвращение Салли с безумных высот мании почти так же внезапно, как ее взлет семь недель назад; Гринберг рассказывает:

«Мы с Салли стоим на кухне. Я провел день дома, с дочерью, работая над сценарием для Жан-Поля.

– Выпьешь чаю? – спрашиваю я.

– Да, с удовольствием. Спасибо.

– С молоком?

– Да, пожалуйста. И с медом.

– Две ложки?

– Две. Я сама положу. Люблю смотреть, как мед капает с ложки.

Что-то в ее тоне привлекает мое внимание: модуляции голоса, свобода и простота – спокойствие и теплота, которой я не слышал в течение месяцев. Ее глаза смягчились. Я напоминаю себе: не стоит обманываться. Однако перемены несомненны… Произошло чудо. Чудо нормального, обычного существования…

Мы словно все лето прожили внутри легенды. Прекрасная девочка была превращена в коматозный камень или в демона. Она была оторвана от любимых, от языка, от всего, что имела. А потом заклятие спало, и она очнулась».

Салли готова идти в школу – с тревогой, но и с решимостью вернуть свою жизнь. Поначалу она