Все на своем месте - Оливер Сакс

Раньше психиатрические лечебницы назывались «приюты для умалишенных», «богадельни», а богадельня в изначальном понимании означает защиту, убежище – по определению Оксфордского словаря, «благотворительная организация, предоставляющая защиту и поддержку страждущим, несчастным и одиноким». Начиная, по крайней мере, с четвертого века н. э. при монастырях, обителях и церквях создавались богадельни. Затем появились светские богадельни, которые (как полагает Мишель Фуко) возникли после почти полного исчезновения в Европе прокаженных в результате Черной Смерти, – в опустевших лепрозориях стали привечать бедных, больных, умалишенных и преступников. Ирвинг Гофман в знаменитой книге «Сумасшедший дом» называл такие лечебницы «тотальными институтами» – местами, где существует непреодолимая пропасть между персоналом и обитателями, где жесткие правила и роли исключают любое проявление дружбы и симпатии, где обитатели полностью лишены самостоятельности, или свободы, или достоинства и сведены к безымянным шифрам в системе.

К 1950-м годам, когда Гофман проводил свое исследование в больнице Святой Елизаветы в Вашингтоне, дело именно так и обстояло, по крайней мере, во многих психиатрических лечебницах. Однако вовсе не о такой системе мечтали благородные граждане и филантропы, основавшие приюты для умалишенных в начале и середине девятнадцатого века. В отсутствие специфических лекарств для лечения душевных болезней в то время принцип «нестеснения» – лечение, направленное на индивида в целом и на его потенциал физического и душевного здоровья, а не только на дефектную часть мозга, – рассматривался как единственно человечный вариант.

Первые государственные больницы обычно размещались в роскошных зданиях с высокими потолками, большими окнами и просторными участками, предоставлявшими много света, пространства и свежего воздуха, вдобавок к упражнениям и разнообразной диете. Большинство богаделен жило на самообеспечении. Пациенты работали в поле и на молочных фермах – работа считалась главной частью терапии и заодно помогала содержать больницу. Единство и содружество тоже играли важнейшую роль для пациентов, которые иначе остались бы изолированными в собственном мире, где правят навязчивые мысли и галлюцинации. Столь же важным было понимание и принятие их сумасшествия (Анна Эгню считала это великой «добротой») со стороны персонала и других пациентов.

И наконец, возвращаясь к изначальному смыслу богадельни, эти больницы давали пациентам контроль и защиту – как от собственных импульсов (в случае склонности к самоубийству или убийству), так и от насмешек, изоляции, агрессии и надругательств, часто поджидающих их во внешнем мире. Богадельни предлагали жизнь с защитой и ограничениями – возможно, упрощенную и суженную, но позволяющую в этой защитной структуре проявлять собственное сумасшествие как заблагорассудится и, по крайней мере, для некоторых пациентов – вынырнуть из глубин психоза более здоровым и стабильным человеком.

Впрочем, обычно пациенты оставались в богадельнях надолго. Их мало готовили к возвращению в жизнь за забором, и, возможно, после нескольких лет заточения в богадельне некоторые обитатели до определенной степени «институционализировались»: больше не помышляли о внешнем мире, боялись его. Многие пациенты жили в государственных больницах десятилетиями, там и умирали – у каждой богадельни было собственное кладбище (такую жизнь очень проникновенно воссоздали Дарби Пенни и Петер Стастни в книге «Жизнь, которую они оставили позади»).

Население богаделен неизбежно росло, и отдельные богадельни становились похожи на маленькие города. В государственной больнице Пилигрим, на Лонг-Айленде, в одно время проживало почти четырнадцать тысяч пациентов. При таком громадном числе обитателей и недостаточном финансировании государственные больницы неизбежно теряли прежние идеалы. К концу девятнадцатого столетия они уже славились убогостью и небрежением; ими подчас управляли коррумпированные бюрократы, садисты. Эта ситуация сохранялась и в первой половине двадцатого века.

Подобная эволюция, вернее, регресс наблюдался и в государственной больнице Кридмур в нью-йоркском районе Квинс; она была основана в 1912 году, очень скромная, как сельское отделение государственной больницы Бруклина, и придерживалась идеалов девятнадцатого века – предоставляла пациентам пространство, свежий воздух и работу на ферме. Однако население Кридмура росло: к 1959 году оно достигло семи тысяч человек, – и, как пишет Сьюзан Шихан в книге «Для меня нет места на Земле?», больница стала никудышной, переполненной и страдала от нехватки персонала, как и все государственные больницы. Впрочем, оставались сады и фермы, крайне необходимые некоторым пациентам, которые ухаживали за животными и растениями, из-за своей тревожности и противоречивости не способные налаживать отношения с другими людьми.

В Кридмуре были спортивные залы, плавательный бассейн и комнаты отдыха с пинг-понгом и бильярдом; в театре и телестудии пациенты сочиняли, ставили и исполняли собственные пьесы – пьесы, в которых, как в Театре де Сада в восемнадцатом веке, пациенты могли творчески выплеснуть свои заботы и затруднения. Важную роль играла музыка – из пациентов был собран маленький оркестр, – и изобразительные искусства (даже сегодня, когда бо́льшая часть больницы закрыта и пришла в запустение, замечательный Живой музей Кридмура предоставляет пациентам материалы и место для работы над картинами и скульптурами; один из основателей Живого музея, Янос Мартон, называет его «заповедником» для художников).

В больнице работали громадные кухни и прачечные – они, как сады и фермы, давали работу и «трудотерапию» многим пациентам; там можно было приобрести необходимые в повседневной жизни умения, которые людям с душевной болезнью больше негде было освоить. И были огромные столовые, помогавшие сформировать чувство общности и товарищества.

Так что в 1950-х годах, когда государственные больницы пребывали в плачевном состоянии, в богадельнях еще можно было отыскать что-то хорошее. Даже в худших больницах встречались островки человечности, настоящей жизни и доброты.

1950-е годы ознаменовали появление специфических антипсихотических препаратов, лекарств, которые обещали, по крайней мере, ослабление или подавление психотических симптомов, если не полное излечение. Доступность этих средств укрепила идею, что госпитализация не должна быть строгой и пожизненной. Если краткое пребывание в больнице может «притормозить» психоз и пациент вернется в свою среду, где будет принимать лекарства и наблюдаться амбулаторно, то, казалось, прогноз и вся естественная история душевной болезни преобразуются, и огромное, безнадежное население психиатрических больниц резко сократится.

В 1960-е годы на этом основании было построено несколько новых государственных больниц краткосрочного пребывания, и среди них государственная больница Бронкса (теперь Психиатрический центр Бронкса). Открывшуюся в 1963 году больницу возглавил одаренный