Все на своем месте - Оливер Сакс

Возможно, как предположил физик Фримен Дайсон, существовали прогеноты, способные к метаболизму, росту и делению, но не имеющие генетического механизма для точного воспроизведения. А до них миллионы лет шла чисто химическая, добиологическая эволюция: синтез, эпоха за эпохой, формальдегида и цианида, аминокислот и пептидов, аминокислот и самовоспроизводящихся молекул. Возможно, эти реакции происходили в везикулах, каплях, появлявшихся при встрече жидкостей с большой разницей температуры, как могло случаться у геотермальных океанских источников архейского моря.

Однако постепенно – с ледниковой неторопливостью – прокариоты усложнялись, обретали внутреннюю структуру, ядро, митохондрии и так далее. Микробиолог Линн Маргулис предположила, что эти сложные так называемые эукариоты появились, когда прокариоты начали присоединять других прокариотов к своей клетке. Присоединенные организмы вначале работали по принципу симбиоза, а позже стали важными органеллами своего хозяина, позволив получившемуся организму утилизировать то, что прежде было опасным ядом: кислород.

Два исключительных эволюционных перехода в ранней истории жизни на Земле – от прокариотов к эукариотам, от анаэробов к аэробам – заняли почти два миллиарда лет. И потребовалась еще тысяча миллионов лет, прежде чем жизнь перестала быть микроскопической и появились первые многоклеточные организмы. Так что, если история Земли чему-то учит, то не следует надеяться найти высшие формы жизни на молодых планетах. Даже если жизнь и появилась, и все идет хорошо, эволюционным процессам потребуются миллиарды лет до многоклеточной стадии.

Более того, все эти «стадии» эволюции – включая путь до разумных, сознательных существ от первых многоклеточных – противоречат исчезающе малым вероятностям, как показали Стивен Джей Гулд и Ричард Докинз, каждый по-своему. Гулд говорит о жизни как о «славной случайности»; Докинз сравнивает эволюцию с «восхождением на гору Невероятности». Начавшись, жизнь подвергается опасностям разного рода: от метеоров и извержений вулкана до глобального потепления или ледникового периода; от тупиковых ветвей эволюции до таинственных массовых вымираний; и наконец (если до этого дойдет), от зловещих склонностей одного вида, такого, как мы сами.

В некоторых наиболее древних горах Земли встречаются микроископаемые – в горах, которым больше трех с половиной миллиардов лет. Значит, жизнь возникла в первые сто-двести миллионов лет после того, как Земля остыла достаточно, чтобы появилась вода в жидком состоянии. Такая ошеломительная быстрота заставляет предположить, что жизнь возникает охотно, возможно, неизбежно, при появлении необходимых физических и химических условий.

Но можно ли говорить с уверенностью о «землеподобных» планетах, или Земля уникальна в физическом, химическом и геологическом смыслах? И даже если где-то есть «пригодные для обитания» планеты, каковы шансы на то, что возникнет жизнь, требующая тысяч физических и химических совпадений и обстоятельств?

Мнения по этому вопросу разнятся необычайно. Биохимик Жак Моно рассматривал жизнь как фантастически невероятный случай, который вряд ли повторится где-то еще во Вселенной. В книге «Случайность и необходимость» он пишет: «Вселенная не была беременна жизнью». Другой биохимик, Кристиан де Дюв, не согласен; он считает, что возникновение жизни детерминировано значительным количеством шагов, большинство из которых «весьма вероятны в сложившихся условиях». В самом деле, де Дюв считает, что не только одноклеточные организмы, но и сложная, разумная жизнь существует во Вселенной на триллионах планет. И какую нам выбрать из этих совершенно противоположных, но теоретически обоснованных позиций?

В самом деле, жизнь на Земле могла изначально появиться откуда угодно. Мы знаем по образцам, доставленным миссиями «Аполлона», что на Луне встречаются в значительных количествах метеоры с Земли и Марса. На Земле, пожалуй, тысячи метеоритов с Марса. Понятие о «метеоритных камнях, несущих семена жизни» ввел лорд Кельвин в 1871 году, а идея о свободных спорах, дрейфующих в космосе и несущих жизнь на другие планеты («панспермия»), была выдвинута шведским химиком Сванте Аррениусом через несколько лет (и воскрешена в двадцатом веке Френсисом Криком и Лесли Орджелом, а также Фредом Хойлом). Идею признавали невозможной дольше века, а сейчас она снова в центре обсуждения. Ведь очевидно, что внутренности крупных метеоров не разогреваются до стерилизующих температур, так что споры бактерий и другие стойкие формы могли бы, в принципе, выжить там, защищенные телом метеора не только от жара, но и от губительной радиации. Метеоры разлетались во всех направлениях в период Поздней тяжелой бомбардировки четыре миллиона лет назад. Куски Земли запускались в космос, как и куски Марса и Венеры, которые могли быть в то время гостеприимнее к жизни, чем сама Земля.

То, что нам требуется, что необходимо, – это четкое доказательство жизни на другой планете или небесном теле. Очевидный кандидат – Марс: он был в свое время влажным и теплым, с озерами и гидротермальными источниками, и возможно, с запасами глины и железной руды. Искать нужно именно в таких местах, и, если будет доказано, что на Марсе существовала жизнь, тогда нам необходимо узнать главное: возникла ли она там, или была занесена (что вполне возможно) с юной, бурлящей, вулканической Земли. Если мы сможем определить, что жизнь возникла на Марсе независимо (если на Марсе были когда-то нуклеотиды ДНК, отличные от наших), мы сделаем невероятное открытие – оно перевернет наши взгляды на Вселенную и позволит считать ее, по словам физика Пола Дэвиса, «биодружественной». Это поможет нам рассчитать вероятность обнаружения жизни в других местах, а не тонуть в море данных, разрываясь между полюсами неизбежности и уникальности.

За последние несколько десятилетий жизнь была обнаружена в совершенно неожиданных местах: например, в гидротермальных «черных курильщиках» в океанских глубинах, где организмы процветают в условиях, прежде считавшихся биологами совершенно смертельными. Жизнь гораздо терпеливее, гораздо пластичнее, чем мы считали прежде. И теперь мне представляется вполне возможным, что микроорганизмы или их останки будут обнаружены на Марсе или, возможно, на спутниках Юпитера и Сатурна.

Кажется менее вероятным – на несколько порядков, – что мы обнаружим свидетельства высокоорганизованных, разумных форм жизни, по крайней мере, в нашей Солнечной системе. Впрочем, кто знает? При громадности и возрасте Вселенной, при бессчетном количестве звезд и планет, а также при нашей радикальной неопределенности в отношении происхождения жизни