Все на своем месте - Оливер Сакс

и дальновидный директор, тщательно подобравший штат, однако больнице пришлось выдержать громадный наплыв пациентов из старых больниц, которые в то время решили упразднить. Я начал работать там неврологом в 1966 году, и за долгие годы повидал много пациентов, которые провели значительную часть взрослой жизни в больницах.

В больнице Бронкса, как и в других подобных местах, встречались разные примеры заботы о больных: были хорошие, порой образцовые, отделения с достойными, вдумчивыми врачами и служителями – и плохие, просто отвратительные, где царили халатность и жестокость. За двадцать пять лет работы в больнице Бронкса я видел и то и другое. Но я также храню память о пациентах, уже не буйных и не в запертых палатах, спокойно прогуливающихся по саду, играющих в бейсбол или идущих на концерт или в кино. Как и пациенты Кридмура, они имели возможность ставить спектакли, и в любое время можно было увидеть пациентов, тихо читающих в больничной библиотеке или проглядывающих газеты и журналы в комнатах отдыха.

Как ни грустно, вскоре после моего прихода на работу, в 1960-х, пациентам практически запретили работать под предлогом борьбы за их права. Мол, труд пациентов на кухне или в прачечной, в саду или в мастерской равносилен эксплуатации. Объявив работу вне закона – на основе буквалистского понимания прав пациента и без учета его реальных нужд, – многих пациентов лишили важной формы терапии, дававшей им стимулы и идентификацию в экономическом и социальном смыслах. Труд мог «нормализовать» и создать общность, мог вытащить пациента из его солипсического внутреннего мира; запрещение работы подействовало крайне деморализующе. Пациентам, наслаждавшимся прежде активностью, только и осталось, что сидеть, как зомби, перед экраном телевизора сутки напролет.

Движение за перевод стационарных больных на амбулаторное обслуживание, в 1960-е годы едва заметное, набрало силу в 1980-х, хотя к тому времени стало ясно, что этот перевод не только решит имеющиеся проблемы, но и создаст столько же новых. Громадное количество бездомных и «переулочные психотики» во всех мегаполисах стали живым подтверждением того, что ни в одном городе нет адекватной сети психиатрических клиник и доступных приютов, нет инфраструктуры для работы с сотнями тысяч пациентов, которым отказали в приеме в государственных больницах.

Антипсихотические препараты, появившиеся на волне этого движения, часто оказывались не столь чудодейственными, как все надеялись. Возможно, они ослабляли «позитивные» (психопродуктивные) симптомы душевных заболеваний – галлюцинации и иллюзии при шизофрении. Но они мало помогали с «негативными» (психодефицитарными) симптомами – апатией и пассивностью, снижением мотивации и способности общаться с другими, – которые обычно более разрушительны, чем позитивные симптомы. В самом деле (по крайней мере, в первое время после появления), антипсихотические препараты просто снижают энергию и живость и сами приводят к апатии. Иногда возникали недопустимые побочные явления: двигательные расстройства вроде паркинсонизма или тардивной дискинезии. А иногда пациенты не желали отказываться от своего психоза, который наполнял смыслом их мир, и прекращали принимать прописанные антипсихотические лекарства.

Таким образом больные, получившие антипсихотические препараты и выписанные из больницы, возвращались через несколько недель или месяцев. Я видел десятки подобных пациентов, многие из которых говорили мне: «Больница Бронкса не рай, но еще хуже голодать, замерзать или получить ножом в живот на улице Бауэри».

Больница, по крайней мере, предлагала защиту и безопасность – предлагала, так сказать, богадельню.

К 1990 году стало ясно, что система переборщила, что повсеместное закрытие всех государственных больниц произошло слишком быстро, без достойной замены. Нужно было не закрывать больницы, а реорганизовывать их: увеличить количество мест персонала, искоренить халатность и жестокость. Мы забыли о милосердии – или, возможно, решили, что больше не в состоянии платить за простор и чувство общности, за место для работы и для игр, за постепенное освоение социальных и профессиональных навыков.

Не нужно чересчур романтизировать сумасшествие и сумасшедшие дома, в которых содержатся безумцы. Под маниями и бредом величия, под фантазиями и галлюцинациями скрывается непомерно глубокая печаль душевной болезни, печаль, отраженная в подчас грандиозной, но меланхоличной архитектуре старых государственных больниц. Как подтверждают фотографии в книге Кристофера Пейна «Богадельня», их руины – немые свидетели боли сумасшедших и героизма структур, созданных, чтобы смягчить эту боль.

Пейн – визуальный поэт, архитектор по образованию, годами отыскивал и фотографировал эти здания, часто составляющие гордость местных сообществ и являющиеся символом человеческой заботы о несчастных. Снимки Пейна прекрасны сами по себе, а еще воздают должное стилю гражданской архитектуры, которого больше нет; они обращают внимание на монументальное и приземленное, на великолепные фасады и облупившуюся краску.

Фотографии Пейна вызывают грусть особенно у тех, кто работал и жил в таких местах, видел в них кипящую жизнь. В нашем воображении пустые столовые вновь заполнены людьми, в просторных комнатах отдыха с высокими окнами вновь, как когда-то, пациенты читают, или дремлют на диванах, или просто (как было дозволено) смотрят в пространство. Передо мной разворачивается не только бурная жизнь этих богаделен, но и их особая атмосфера, когда, как записала в дневнике Анна Эгню, они были местом, где твое сумасшествие если не вылечат, то обязательно найдут; как минимум, ты получишь признание и уважение, а также жизненно важное чувство единства и общности.

Как обстоят дела сегодня? Существующие пока еще государственные больницы почти пусты, оставшиеся обитатели – хронически больные пациенты, не реагирующие на лекарства, или неисправимо буйные, которых опасно выпускать. Так что подавляющее большинство душевнобольных проживают вне психиатрических лечебниц. Кто-то живет один, кто-то с семьей и посещает амбулатории; некоторые остаются в «приютах», где им предоставляются комната, питание и прописанные лекарства.

Такие обиталища сильно отличаются друг от друга, но даже в лучших (как указывает Тим Паркс в рецензии на книгу Джея Нойгеборена о его брате-шизофренике «Воображающий Роберт» и, как пишет сам Нойгеборен в недавнем обзоре книги «Не держит сердцевина» Элин Сакс) пациенты могут чувствовать себя изолированными, а хуже всего то, что они