Все на своем месте - Оливер Сакс

Он действительно шикарен – все три тысячи акров – своего рода замок Херста с озером, тремя полями для гольфа, кроватями с пологом в спальнях; лакеи, очаровательные мужчины и женщины, обученные предугадывать любые ваши желания и действия, пододвигают стул, открывают двери, предлагают меню. «Как далеко, – думал я, – может зайти этот суперсервис? Кто-то из приятных помощников в униформе поднесет мне к носу салфетку, если заметит, что я собираюсь чихнуть?..» Мне неуютно в атмосфере такой опеки, я предпочел бы тихо заниматься своими делами, самому открывать двери, подвигать кресло и вытирать нос.

Позже я сижу на террасе одного из многочисленных бродмурских ресторанов – простецкого, где подают, как мне сказали, «обыкновенные» барные закуски. Я сижу, глазея на укрытую снегами вершину горы Шайенн, на чистое горное небо, ем куриный сэндвич размером с мою голову, а передо мной взмывает почти вертикально в небо самолет, оставляя два сияющих инверсионных следа. Видимо, самолет из Военно-воздушной академии неподалеку – гражданские суда так не летают, – и память возвращает меня в 1960–1961 годы, когда я колесил по стране и специально посетил новую часовню академии: благодаря необычной треугольной форме она словно целилась в небо.

Мне было двадцать семь. Я приехал в Северную Америку несколько месяцев назад и начал путешествовать по Канаде, а затем перебрался в Калифорнию – в нее я влюбился еще пятнадцатилетним школьником в послевоенном Лондоне. Калифорния означала Джона Мюира и его национальные парки, Долину Смерти, Йосемити, фотопейзажи Ансела Адамса, лирические картины Альберта Бирштадта. Она означала морскую биологию, Монтерей и Дока – романтичного персонажа, морского биолога из романа Стейнбека «Консервный ряд».

Перед моим взором вставали не только бескрайние просторы Америки, но и душевная открытость и широта. В Англии человека оценивают: рабочий класс, средний класс, высший класс, – стоит ему открыть рот; и никто не будет связываться, не будет чувствовать себя легко с человеком из другого класса. Хоть и неявно, эта система остается жесткой и непреодолимой, как кастовая система в Индии. Америка представлялась мне бесклассовым обществом, местом, где каждый, независимо от рождения, цвета кожи, религии, образования или профессии, может принять другого как собрата по виду; местом, где профессор может разговаривать с водителем грузовика без разделяющих их предрассудков.

Я вскользь ощутил такую демократию и равенство, когда колесил по Англии на мотоцикле в 1950-х. Даже в чопорной Англии мотоциклы, похоже, преодолевали барьеры, открывали социальную простоту и доброе начало в каждом. «Классный байк», – говорил кто-то, и завязывалась беседа. Мальчиком я видел такое, когда у отца был мотоцикл (с коляской, в которой он возил меня с собой), и снова встретился с этим, когда приобрел собственный мотоцикл. Мотоциклисты – дружная группа; мы машем рукой, встретив кого-то на дороге, легко заводим беседу в кафе. Мы сформировали некое романтическое, бесклассовое сообщество внутри общества в целом.

Я прибыл в Сан-Франциско в 1960 году с временной визой и почти без вещей. Мне нужно было ждать восемь месяцев до получения грин-карты, чтобы поступить в интернатуру больницы Сан-Франциско; за это время я решил посмотреть страну – непосредственно, как можно ближе, – и помочь мне, на мой взгляд, должен был мотоцикл. Я занял денег, купил подержанный «БМВ» и отправился в путь, прихватив спальный мешок и полдюжины чистых блокнотов, – знакомиться с громадностью Америки. Стартовав на шоссе 66, я проехал по Калифорнии, Аризоне, Колорадо… и так в начале 1961 года я оказался у Военно-воздушной академии.

Академия была полна молодых, идеалистически настроенных курсантов – на мой впечатлительный взгляд, настоящих героев. Несколько месяцев назад я пытался записаться добровольцем в Королевские военно-воздушные силы Канады, но им я требовался как психолог-исследователь, а я-то хотел летать. Полеты непостижимо манили меня. Летчики, на мой взгляд, были мотоциклистами воздуха, в очках и кожаных шлемах, в толстых кожаных летных куртках; испытывая экстаз, они смотрели в лицо опасности, как Сент-Экзюпери (и, возможно, были обречены, подобно ему, умереть молодыми).

И я отождествлял себя с молодыми курсантами – с их юностью, устремлениями, оптимистичным идеализмом. Они стали неотъемлемой частью моего первого представления об Америке, первой восхищенной встречи с ней, когда я еще был влюблен в Америку, о которой мечтал: с необъятными просторами, горами и каньонами – в молодую, невинную, чистую, сильную, открытую, какой давно перестала быть Европа, – и, по счастливому совпадению, с великим молодым президентом у руля.

Вскоре наступило разочарование, крушение иллюзий по многим фронтам. Смерть Кеннеди отозвалась личной болью. Но в тот весенний день 1961 года, когда я, двадцатисемилетний, искрился энергией, надеждой и оптимизмом, – в тот день вид Колорадо-Спрингс и Военно-воздушной академии заставил мое сердце биться учащенно, от радости и гордости.

Воспоминания кажутся мне курьезными (впрочем, не нужно относиться свысока к себе молодому), когда я сижу в этом плюшевом, фальшивом раю сорок три года спустя. Стоит мне чуть пошевелиться в кресле, как официант-телепат приносит мне очередной бокал пива.

Ботаники в парке

Какой только ерундой не занимаются ньюйоркцы в субботу утром! По крайней мере, такая мысль наверняка приходила в голову водителям, вынужденным притормаживать, чтобы не задеть людей, прильнувших к громадной насыпи железнодорожной эстакады на Парк-авеню и изучающих через увеличительные стекла и монокуляры трещинки на камне. Прохожие смотрели, задавали вопросы, даже фотографировали. Полицейские остановили патрульную машину и вглядывались с подозрением или изумлением – пока не заметили на футболках многих из нас надписи: «Американское общество папоротника» или «Папоротник – фантастика». Мы собрались на слет Американского общества папоротника, которое совместно с Ботаническим обществом Торри проводило субботнюю утреннюю папоротниковую вылазку. Эти вылазки, проходящие уже больше столетия, стали обычными в сельских местностях, но на сей раз мы решили посетить виадук Парк-авеню. Крошащийся раствор создает идеальные условия для любящего трещины ксерофитного папоротника – он, в отличие от многих, может выдерживать