Все на своем месте - Оливер Сакс

Особые свойства мании были определены, и основные отличия от других форм сумасшествия найдены – по этому поводу писали еще великие врачи древности. Греческий врач Аретей во втором веке четко показал, как возбуждение и депрессия могут сменять друг друга у одного человека. Однако различия между разными формами сумасшествия не были сформулированы до расцвета психиатрии во Франции в девятнадцатом веке. Именно тогда «циркулярный психоз» (folie circulaire или folie à double forme) – который Эмиль Крепелин позже назвал маниакально-депрессивным психозом, а мы теперь зовем биполярным расстройством – был отделен от гораздо более серьезного расстройства «деменции прекокс – раннего слабоумия», или шизофрении. Но медицинский взгляд, взгляд со стороны, не способен должным образом оценить, что ощущает человек с таким психозом; ничем нельзя заменить рассказ из первых рук.

В последние годы появилось несколько подобных личных историй, и одна из лучших, на мой взгляд, – «Мудрость, безумие и глупость: философия умалишенного» Джона Кастанса, опубликованная в 1952 году. Он пишет:

«Душевный недуг, которому я подвержен… известен как маниакальная депрессия, или, точнее, маниакально-депрессивный психоз… Маниакальная стадия – восторг, приятное возбуждение, иногда доходящее до крайнего экстаза; депрессивная стадия – полная противоположность, мучения, уныния и порой невыносимый ужас».

Первый маниакальный приступ случился у Кастанса в возрасте тридцати пяти лет; маниакальные и депрессивные периоды сменяли друг друга в течение следующих двадцати лет.

«Когда нервная система в беспорядке, два противоположных состояния ума обостряются до предела. Такое впечатление, будто мое состояние специально создано Провидением, дабы проиллюстрировать христианскую идею Рая и Ада. Мне в самом деле показали, что в моей собственной душе есть возможности как для внутреннего покоя и неописуемого счастья, так и для немыслимых глубин ужаса и отчаяния.

Нормальная жизнь и осознание “реальности” представляются мне движением по узкой полоске земли на вершине Большого Водораздельного хребта, отделяющего друг от друга две совершенно разные вселенные. По одну руку, зеленый, плодородный склон ведет в очаровательный пейзаж, где путника ожидают любовь, наслаждение и нескончаемые красоты природы; по другую – голый каменистый откос, где прячутся бесконечные ужасы искаженного воображения, уходит в бездонную пропасть.

При маниакально-депрессивном психозе эта ровная тропинка так узка, что удержаться на ней невероятно сложно. Начинаешь соскальзывать; мир вокруг незаметно меняется. Какое-то время еще можно удерживать связь с реальностью, но как только окажешься за краем, как только связь с реальностью разорвется, в дело вступают силы подсознания, и начинается то, что представляется нескончаемым путешествием во вселенную блаженства или во вселенную ужаса – как повернется; путешествие, которым ты не управляешь вовсе».

В наше время Кей Редфилд Джемисон, блестящий и отважный психолог, сама страдающая маниакально-депрессивным расстройством, написала на эту тему авторитетную медицинскую монографию («Маниакально-депрессивный психоз», совместно с Фредериком К. Гудвином) и мемуары – «Беспокойный ум».

«Я училась в старших классах, когда случился первый приступ маниакально-депрессивного психоза. Я носилась как белка в колесе, кипела планами и энтузиазмом, окунулась в спорт, ночи напролет гуляла с друзьями, читала все, что под руку подвернется, заполняла альбомы стихами и отрывками пьес и строила громадные, совершенно нереальные планы на будущее. Мир был полон удовольствий и перспектив; я чувствовала себя прекрасно. Не просто прекрасно, а изумительно прекрасно. Я ощущала, что мне все по плечу, и никакая задача не представлялась трудной. Волшебно четкий ум работал молниеносно и мог совершать интуитивные математические прорывы, которые прежде были мне недоступны. Вообще-то, они и сейчас мне недоступны.

Однако в то время все казалось не просто осмысленным, но начинало входить в какую-то мистическую связь с космосом. Очарованная законами природы, я переливалась через край – я вцеплялась в друзей, чтобы поведать им, как все чудесно. Их не слишком захватывали мои откровения о хитросплетениях и красотах Вселенной, хотя весьма утомляла моя восторженная болтовня… Тише, Кей… Ради бога, Кей, притормози.

И я в конце концов притормозила. Остановилась как вкопанная».

Джемисон сравнивает этот опыт с более поздними случаями:

«В отличие от очень жестоких маниакальных эпизодов, случавшихся несколькими годами позже и психотически выходивших из-под контроля, первая продолжительная волна мягкой мании была лишь легким, милым подобием настоящей мании… Она была короткой и быстро выгорела: возможно, утомительной для друзей, истощившей и повеселившей меня, определенно, однако не пугающей выше крыши».

И Джемисон, и Кастанс описывают, как мания меняет не только мысли и настроение, но и сенсорное восприятие. Кастанс аккуратно перечисляет эти изменения в своих мемуарах. Иногда электрическое освещение в отделении приобретало «яркость звезд, образуя лабиринт переливчатых узоров». Лица будто «светились неким внутренним светом, чрезвычайно оживлявшим черты лица».

Обычно «безнадежный рисовальщик», Кастанс в маниакальном состоянии рисует очень хорошо (это напомнило мне и собственную способность рисовать, появившуюся много лет назад во время вызванной приемом амфетаминов гипомании); все чувства словно обостряются:

«Мои пальцы гораздо чувствительнее и точнее. Обычно я неуклюжий, и почерк у меня отвратительный; теперь я пишу гораздо аккуратнее. Я могу рисовать, раскрашивать и выполнять деликатные операции, например вклеивать фото в альбом и прочее – обычно все это я делаю плохо. Еще я заметил покалывание в кончиках пальцев.

Мой слух, похоже, тоже стал острее, я способен воспринимать одновременно несколько