Хейтер из рода Стужевых, том 5 - Зигмунд Крафт

В произошедшем не было победы. Я ощущал только тяжёлую, холодную усталость и уверенность в одном: дуэль с Хомутовым теперь была не просто развлечением или очередным вызовом. Этот ублюдок наверняка имеет на меня зуб после Козлова, куда приехал по делам рода. Иначе как бы он мог легально уехать так надолго в другую губернию? А вернулся ни с чем — по сути, с позором.

* * *

Интерлюдия

Личные покои Елизаветы Стужевой были её неприкосновенным королевством. Здесь пахло не домашним уютом, а дорогим французским парфюмом, воском для полировки красного дерева и сухим ароматом запертых в витринах фарфоровых безделушек. Зеркала в золочёных рамах отражали не лица, а статус. Даже мягкий свет хрустальных бра был выверен до градуса — льстивый, но не тёплый.

На софе цвета увядшей розы, обитой бархатом, сидела Мария, съёжившись, словно пытаясь стать меньше. Следы слёз высохли на её щеках, оставив лёгкую стянутость кожи, но глаза были снова на мокром месте. Она не рыдала — она хныкала, по-детски всхлипывая, глядя на мать, которая стояла у камина, оперевшись локтем о мраморную полку. Елизавета с ленивой медлительностью капала ароматическую жидкость в специальное приспособление, а потом защёлкнула крышку.

Она была воплощением невозмутимости в своём шёлковом пеньюаре с кружевами, которые стоили больше, чем годовой доход среднего простолюдина. Мать всегда казалась дочери возвышенным существом, мудрой и сильной правительницей. Она ловко манипулировала отцом, хоть и не всегда получалось сделать так, как ей хочется. Но всё равно, сама Мария боялась Платона Стужева. Она когда не видела в нём тепла и участия, лишь вызов и пренебрежение. Потому Елизавета была той самой связующей нитью или соломинкой, за которую Мария хваталась и которой доверяла больше, чем себе.

— … И он сказал, что я… что я крыса, мама! — выдохнула Мария, снова чувствуя, как жгучий стыд подкатывает к горлу. — И спросил… Он спросил, отдалась ли я уже Виктору! Как он смеет⁈

Елизавета медленно повернула голову. Её лицо, сохранившее красоту благодаря строгой дисциплине и недешёвым зельям, было спокойным, как поверхность лесного озера в безветрие. Лишь слегка приподнятый уголок губ обозначала лёгкое недовольство.

— Он смеет, потому что ты позволила ему застать себя врасплох, доченька, — её голос был мелодичным, но в нём не было ни капли сочувствия. Это был голос инструктора, констатирующего ошибку ученика. — И позволила тем глупым девчонкам болтать лишнее. Неосторожность.

Марии не составило труда узнать, что сдали её однокурсницы, ставшие свидетелями встречи с Хомутовым. Но ничего исправить уже было невозможно.

— Но он теперь всё знает! Он может рассказать отцу! — в голосе Марии зазвенела настоящая паника. Страх перед холодным молчанием Платона Стужева был сильнее любых криков.

Елизавета наконец оторвалась от камина и плавно, как кошка, подошла к софе. Села рядом с величественной уверенностью, будто ничего серьёзного не случилось. Мария инстинктивно прильнула к ней, ища утешения, как в детстве.

— Успокойся, дорогая, — Елизавета положила прохладную, ухоженную руку на её вздрагивающие плечи. — Пусть рассказывает. Твой отец, возможно, отчитает тебя. Лишит каких-нибудь карманных денег или поездки на курорт. Но выгонит ли он тебя из рода? Отречётся ли от тебя? — она тихо, беззвучно рассмеялась. — Нет. Ты его кровь, его законная дочь, хранительница родового дара. А его гнев, как и всё в нём, конечен и предсказуем.

Она взяла дочь за подбородок, заставив поднять заплаканное лицо. Её пальцы были нежны, но давление — твёрдым.

— А теперь слушай мать. Нужно немного потерпеть. Твой братец… Алексей… — она произнесла это имя, как будто пробуя на вкус что-то неприятное, — слишком много возомнил о себе после этих своих дуэльных авантюр. Вообразил, что может указывать, как жить другим. Это недоразумение. Лишь временное препятствие на дороге. Ничто не отменит факт, что он лишь по фамилии Стужев, а по факту к родовому дару не имеет никакого отношения.

Глаза Елизаветы, холодные и ясные, смотрели куда-то поверх головы дочери, в будущее, которое она уже для себя выстроила.

— Скоро твой отец поймёт, что бессмысленно надеяться на этого… бракованного ребёнка от прошлой жизни. От ошибки юности. На того, кто играет в опасные игры с такими, как Хомутов, ставя под удар не только себя, но и репутацию семьи. Когда он проиграет — а он проиграет, — вся его мишурная уверенность рассыплется в прах. И Платону станет окончательно ясно, на ком зиждется будущее нашего дома.

Она отпустила подбородок дочери и принялась гладить её по голове, медленно, ритмично, как будто успокаивая дорогую, но нервную собачку. Мария закрыла глаза, поддаваясь гипнотическому ритму этого жеста. В словах матери была железная логика, которую её собственный испуганный ум так жаждал принять за истину.

— А что… что нужно делать? — прошептала Мария, уже меньше всхлипывая.

— Тебе? Ничего, — ответила Елизавета, и в её голосе прозвучала сладостная, отравленная уверенность. — Быть умницей. Не связываться больше с Виктором так открыто, если тебе дорог покой. Ты ведь умная девочка, у тебя получится. А об Алексее… я позабочусь. Маленькими шажками. Так, чтобы никто и не заметил, как скользкая ступенька под ногой оказывается чуть более скользкой, чем нужно. Просто немного подожди, моя девочка.

Она наклонилась и поцеловала дочь в лоб.

Мария, убаюканная этими словами и жестами, уткнулась лицом в плечо матери. Её страх не ушёл полностью, но он превратился во что-то пассивное. В ожидание, что кто-то сильный — мама — всё устроит. Что ей, Марии, остаётся лишь немного потерпеть.

Елизавета же, продолжая механически гладить дочь по волосам, смотрела в зеркало напротив. В нём отражалась женщина у власти в своём маленьком мирке. Алексей в этом отражении был лишь пятном, которое предстояло стереть с безупречного полотна её планов. И она улыбалась своему отражению — тонкой, безрадостной улыбкой стратега, который только что отдал тихий, никому неслышный приказ к началу осады.

* * *

Колёса отбивали чёткий, убаюкивающий ритм по стыкам рельсов. Мы с Васей устроились в двухместном купе обычного вагона — никаких личных апартаментов для господина и слуги, как того требовал официальный протокол. Сейчас мы были просто двумя студентами, едущими на выходными в другой город. Сквозь слегка дрожащее стекло мелькали бесконечные поля и перелески Тульской губернии, окрашенные в мягкие, пасмурные тона поздней осени.

Вася, развалившись на нижней полке напротив, с довольным и мечтательным видом смотрел в окно. От него буквально исходили волны безмятежного счастья.

— Три недели… Целых три недели бабушка