Лемони, или Тайны старой аптеки - Владимир Торин

потрепанная ковровая дорожка. Свет лампы полз по стенам, обитым потертой темно-зеленой тканью. По обе стороны от прохода висели портреты, на которых были изображены хмурые джентльмены. Некоторых Джеймс узнавал: портреты принадлежали почтенным аптекарям Лемони и прошлым владельцам «Горькой Пилюли». От их немигающих взглядов молодому человеку стало не по себе: казалось, все они наблюдают за ним, смотрят с подозрением, словно пытаются выяснить, зачем он явился.

– Мадам Клопп неусыпно следит за распорядком в доме, – говорил меж тем Лемюэль. – Она всегда просыпается ближе к полудню и обедает кашей из толченых пилюль, разбавленных сиропом от кашля. После обеда мадам устраивается у трубы пневмопочты и рассылает письма всем больным в округе с напоминанием зайти в аптеку и купить лекарства – она знает в мельчайших подробностях, кто чем болеет в нескольких ближайших кварталах. Дождавшись почтальона, мадам берет газету и взбирается с ней на стул под потолком. Она сидит там до трех часов дня, наблюдает за посетителями и ворчит. В три она отправляется к миссис Феккерли из кафе «Кошка в кляре» – это в конце улицы – и там обедает во второй раз. Нет, насколько мне известно, кошек в этом кафе больше не подают. По пути на обед и обратно мадам разносит лекарства тем, кто не может сам прийти в аптеку. Возвращается она в четыре часа и снова забирается на свой стул, где и сидит вплоть до закрытия аптеки. Самое спокойное время – до того как мадам Клопп просыпается и когда она уходит. Будьте с ней предельно вежливы, Джеймс, – она это любит. Не сопите, не фыркайте и не чешитесь – этого она не любит. А еще ни в коем случае не упоминайте при ней запонки, парики и пресс-папье.

– Пресс-папье? – удивился Джеймс.

– Это такая кабинетная штуковина, которую используют для придавливания бумаг.

– Я знаю, что такое пресс-папье, но почему его не стоит упоминать?

Лемюэль пожал плечами.

– Если вы не хотите, чтобы ваши руки и лицо были исцарапаны, вам не стоит упоминать перечисленные мной предметы.

Они подошли к третьей двери справа, и Лемюэль, достав из кармана ключ, отпер замок. Зайдя в комнату, он поставил лампу на комод и со вздохом сказал:

– Вы будете жить здесь. Эта комната принадлежала моему отцу, Лазарусу. Она пустует много лет. Хелен убирается здесь, как и в остальных комнатах, так что ни пыли, ни пауков, ни клопов у нас не водится. Видите зеленый порошок на полу? Это гремлинский яд – человеку отравиться им будет сложно, но если вы хотите избежать чесотки…

Джеймс покивал. Он сразу же понял, почему здесь все усыпано ядом от гремлинов: в комнате повсюду стояли, лежали и висели на стенах различные механизмы – настоящая вкуснотища для этих мелких прожорливых вредителей.

Комната не выглядела уютной, хотя чего еще ожидать от места, в котором давно не живут. Зеленая обойная ткань с узором из ночных мотыльков тут и там отходила от стены, ковер казался настолько ветхим, что на него было страшно наступать – того и гляди распадется прахом, а кровать у окна…

Джеймс проглотил вставший в горле ком. У этой кровати были вовсе не ножки, а самые настоящие ноги – механические и похожие на паучьи. Прилечь или хотя бы присесть на нее желания не возникало, хотя с единственным стулом здесь все обстояло еще хуже: у него тоже были «паучьи» ноги, но, помимо этого, из разорванной обивки на сиденье торчали выбившиеся пружины.

Осматривая комнату, Джеймс вдруг отметил, что в ней кто-то есть. В углу, у большого гардероба, стояла высокая человеческая фигура, накрытая драным полотнищем. Фигура не шевелилась – в дырах проглядывали механические руки и фрагменты латунной головы. Погашенная лампа-глаз, словно из-за ширмы, подсматривала за новым соседом по комнате.

– Не беспокойтесь, – сказал Лемюэль, проследив за его взглядом, – этот механоид не работает. Отец так и не доделал его.

– Дядюшка рассказывал мне о Лазарусе Лемони. Ваш отец был изобретателем?

Лемюэль кивнул. На его лице появились следы застарелой печали.

– Отец был помешан на механизмах. Он считал, что автоматон справится с работой лучше, чем живой аптекарь.

– Я слышал, что он… – неловко потупившись, произнес Джеймс, – и сам был… Ну, вы понимаете… Он заменил почти все части своего тела механическими и…

– Я ведь сказал, что он был помешан на механизмах, – резко ответил Лемюэль. Было видно, что разговор об отце не доставляет ему удовольствия. – Лазарус Лемони хотел превратить аптеку в лавку по продаже механических протезов и говорил, что от них намного больше пользы, чем от человеческих конечностей.

Он кивнул на стоявшие у стены ящики, из которых торчали латунные руки и ноги.

– Я не слышал о кончине вашего отца, – сказал Джеймс. – Дядюшка Людвиг ничего об этом не говорил.

Лемюэль не ответил. Отвернувшись, он понуро произнес:

– Осторожнее с кроватью. У изголовья есть рычаг – его не трогайте, хотя… Механизмы давно не смазывали, думаю, они все заржавели. Мы начнем ваше обучение утром. Уборная (она же Старая ванная комната – так мы ее зовем) – первая дверь слева. Ужин будет в восемь. А пока располагайтесь.

Лемюэль направился к двери. Остановившись на пороге, он обернулся и сказал:

– Надеюсь, все обойдется.

Джеймс нахмурился – ему совсем не понравилось, как это прозвучало.

– Обойдется? Вы о чем, Лемюэль?

– О моей предстоящей беседе с мадам Клопп, само собой.

Он кивнул и вышел за дверь.

Задумчиво глянув на механоида, Джеймс прошептал:

– Что-то мне кажется, Лемюэль говорил вовсе не о беседе с мадам Клопп. Как считаешь?

Автоматон, разумеется, промолчал…

…Часы на столе едва слышно тикали. Судя по всему, этот прибор на витых ножках, с лакированным корпусом, резными стрелками и двумя двигающимися навстречу друг другу маятниками был в комнате единственным механизмом, который работал.

За окном уже почти стемнело.

Джеймс сидел на краю кровати и придирчиво разглядывал свои уши в маленькое круглое зеркальце. Он распрямил и поднял верхний край правого уха, но оно тут же провисло.

Вздохнув, он спрятал зеркальце в карман и снова окинул взглядом комнату, которую ему выделили.

Тусклый свет керосиновой лампы вырывал из полутьмы очертания механизмов в ящиках и на полках шкафов, а еще он создавал причудливую иллюзию: огонек на фитиле чуть подрагивал и казалось, что ночные мотыльки на стенах шевелятся.

Когда мимо аптеки пролязгал очередной трамвай, зазвенели стекла, задрожали ящики с механизмами и со стола на пол упала книга.

Джеймс поднялся и, подобрав ветхий томик в темно-красной обложке с едва читаемым названием «Механико-анатомический справочник доктора