Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

— Герр… обер-фельдфебель, — прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету — ту самую, с бурым пятном крови Вебера. — Помогите… Я не могу… Мои ноги…

Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.

Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.

— Найн… — начал он.

Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?

Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.

— Пожалуйста… — заныл он на немецком. — Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…

Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…

«Они все хотят домой, — подумал я. — И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».

Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.

Я медленно опустил пистолет.

— Архип, — сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, — перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.

— Язык? — Зыков сплюнул под ноги. Он только что подобрал маузер Митяя, и костяшки на цевье белели. — Они Митяя в пятнадцати метрах положили. А ты этого — бинтовать. Пулю ему, и дело с концом.

— Пулю мы всегда успеем, — ответил я, не повышая голоса. — Да и безоружный он, сам видишь, так что крови Митяя на нём нет. А вот что у них на большаке и сколько ещё групп по лесу — нам скажет только он. Живой немец сейчас дороже мёртвого. Архип, перевязывай.

Зыков подержал на мне тяжёлый взгляд, потом отвернулся и пошёл к грузовику. Не согласился. Просто подчинился. Ещё одна трещина, которую я себе записал.

Старик пожал плечами, достал из подсумка бинт, разорвал китель немца и начал накладывать повязку.

Я стоял посреди кровавой бойни. Два грузовика. Мотоцикл. Я ещё раз пересчитал тела и понял, что ошибся. Не тридцать. Двадцать с небольшим. В движении, через бинокль, в лихорадке, когда каски мелькают над бортами, люди всегда кажутся толпой. Двадцать один убитый противника, два своих. И один выживший раненый, которому крупно повезло. Вот только легче от этой арифметики не становилось: убитая колонна была лишь одной из трёх групп, что я видел на немецкой карте. Две ещё где-то в лесу. И они пока не знают, что их старший мёртв.

— Зыков, — я повернулся к старшине. — Собирай оружие, документы. Всё, что найдём. Митяя и Лёву — в кузов нашего «Опеля», того, что стоял приманкой. Немецкие грузовики изрешечены, а он целый. Уходим.

Зыков молча кивнул. Сидоров поплёлся собирать винтовки. Архип затягивал бинт на плече тихо плачущего немца.

Я отошёл к грузовику, опёрся на капот, и меня согнуло пополам. Кашель рванул из груди — раз, другой, и в ладонь, которой я зажал рот, плеснуло тёплым. Я медленно разжал пальцы. На коже, вперемешку с грязью, темнело красное.

«Ребята, ваша смерть не будет напрасной, обещаю», — мысленно поклялся я и вытер ладонь о траву.

Вот только моё тело, похоже, собиралось сдохнуть раньше, чем я успею к тем, кто ждал в болоте.

Глава 4

Руки всё ещё были в чужой крови, а в ушах стоял тонкий звон, какой всегда остаётся после боя. Я стоял у «Опеля», опираясь на капот, и сдерживал позывы. Мозгом я уже свыкся с мыслью убивать фрицев — опыт, как-никак. А вот тело подводило.

Воняло порохом, собственным потом и кровью. Можно, конечно, рассказать и про другие запахи, какие бывают, когда человек умирает, но это будет лишним.

Мелькнула и тут же погасла дурацкая мысль: а что стало с настоящим Стасом, когда я попал сюда? Гадать было некогда. Я сглотнул вязкую слюну, с трудом подавляя кашель.

— Зыков, — прохрипел я, не отрывая взгляда от моста. — Что там?

Старшина не ответил. Он стоял над телом Митяя. Тот лежал лицом вниз, вцепившись пальцами в грязь. Я помнил, как он попытался ползти, сугубо машинально… ещё до момента, когда мозг понял, что тело — всё, умирает.

Сидоров уже возился у второго грузовика. Он работал быстро, за что я его очень ценил. И если в первые дни знакомства, мнение о нём было не самым лучшим, то сейчас, я видел отличного бойца, который слушает мои приказы и выполняет всё чётко. Ефрейтор вынимал из рук мёртвых немцев винтовки, проверял затворы, снимал подсумки, складывал оружие и боеприпас в кучу у дороги. Трофеи — это наше всё. Без оружия мы не бойцы, а просто беглецы с огромной мишенью на спине.

— Архип, — позвал я. — Проверь, что там у офицера.

Старик кивнул и быстро обыскал убитого обер-лейтенанта. Стянул с него плащ, расстегнул ремень с кобурой. Второй «Парабеллум» — свой, ещё Вебера, — уже оттягивал мне карман, так что этот пошёл в общий котёл, про запас. Вытащил из его планшета карты, документы, блокнот в кожаной обложке. Потом подошёл к нам, сунул всё это в мой вещмешок, свёрнутый плащ положил рядом.

— Там ещё сигарет две пачки и зажигалка. Но у нас, вроде, курящих нет…

— Захвати, найдём применение, — попросил я, зажигалка хороша и сама по себе, а табак против пущенных по следу собак — лучшее из доступных средств.

— Патроны, — громко сказал Сидоров, вытаскивая из грузовика коробку с лентами для MG. — Целая, не задело. И тут гранаты. Две «колотушки» и одна… я не знаю, что это.

— Немцы называют её «яйцом», — я посмотрел на гранату и тут же прикусил язык.

Понимал, мол, откуда я вообще мог знать о ней в этом времени? Советская армия познакомилась с ней только во время войны. Для нас, в первые месяцы, это было «нонсенсом».

— А ты откуда знаешь? — Зыков поднял на меня глаза, и доброго в них не было ничего. — Немецкую гранату — по прозвищу.

— Видел где-то, — бросил я, не глядя на него. — Не помню где. Грузим, не тяни.

Зыков хмыкнул, но отвернулся. Ещё один вопрос, на который у меня не было честного ответа. А он, я уже понял, таких моментов не забывал. Как бы не подумал, что я шпион…

— Грузим, — тут же заявил я. — Всё в первый грузовик. Всё оружие, трофеи, вещмешки. Потом их разберём, когда свалим отсюда.

— Тут