Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

Одна пуля вошла ему в бедро, вторая разворотила грудную клетку. Он сделал ещё шаг, выронил винтовку и рухнул лицом вперёд в грязь. Он ещё дёргался, пытаясь ползти… я такое видел на своей войне… но вскоре замер.

— Твари! — взревел Зыков, увидев гибель товарища.

Но он не стал палить в белый свет. Через секунд пять Зыков снова прижал щёку к прикладу MG и дал длинную, злую очередь — вдоль борта, туда, где немцы пытались поднять головы. Пули прошивали дерево и железо насквозь. Внутри кузова кто-то дико закричал. Это было слышно…

«Минус один, — пронеслось у меня в голове. — Держитесь, парни. Только не сдрейфьте».

Я перевёл взгляд на мост, попытался успокоиться и взять на мушку нового немца. И тут…

Чёрт, Лёва? Почему ты до сих пор ничего не сделал⁈

И тут Лёва наконец ожил.

Всё это время он стоял под мостом, по пояс в ледяной воде, вжавшись в тень свай, — и не мог заставить себя сделать следующий шаг. Мёртвая секунда, вторая, третья, пока немцы уже приходили в себя. Вот это было хуже всего — не промах, а эта его немота.

Потом он всё-таки пересилил себя. Я увидел, как из-под моста вылетела первая «колотушка» — М-24. Граната ударилась о борт грузовика, отскочила и взорвалась прямо в кузове, в скучковавшейся группе солдат. Ударная волна качнула машину, столб огня и дыма взметнулся вверх. Осколки посекли тех, кто пытался спрятаться за колёсами.

— Молодец, Лёва! — прохрипел я сам себе. — Теперь назад!

Но студента повело. После первого взрыва его будто выключило. Вторую гранату он держал слишком долго — стоял в воде и не двигался. Держит в руке «колотушку» и… ничего не делает! Смотрит не на цель, а куда-то сквозь неё, будто не понимает, где мост, где дорога, где свои, где немцы.

Очнувшись через секунду, он рванул шнур и попытался бросить гранату в сторону мотоциклистов, но та выскользнула из его пальцев и упала в воду прямо у сваи.

— Лёва! — закричал я, подавляя в себе желание вскочить, ибо понимал, что стану мишенью. Да и очередной крик мой… теперь наверняка выдал мою позицию.

Я перекатился вправо, в мокрый мох, ударился плечом о корень и только потом снова поднял голову. На старом месте щёлкнула пуля, выбив из бревна труху.

Всё-таки мой первый выстрел был для врага неожиданным, и не каждый мог сразу понять, откуда именно били. Немцы были расслаблены и совершенно не готовы к бою. Только офицер чего-то понял, но не успел толком ничего сделать.

Студент обернулся на звук. Посмотрел на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать.

И раздался взрыв.

Вода, ил, щепки от сваи и куски мяса взметнулись фонтаном под мостом. Деревянный настил моста просел, одна свая была почти перебита осколками, но мост устоял.

Лёвы больше не было. Я лежал за бревном, тупо глядя на мост, понимая страшное: я потерял двоих бойцов из шести. Остались: Сидоров, Архип, Зыков и я.

Но засада сработала. Немцы были деморализованы. Их офицер лежал с простреленной грудью. Миномётный расчёт был мёртв. Грузовики были изрешечены пулями и осколками.

Зыков снова открыл огонь. Короткими, экономными очередями он добивал тех, кто ещё шевелился на дороге. Сидоров таким же скупым огнём бил из MG-34 по кюветам. Архип изредка посылал одиночный выстрел, и каждый его выстрел означал ещё один труп.

Я наконец-то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.

Через три минуты всё было кончено.

Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги — вата, в груди — позывы кашля, а в голове — пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.

Заметив, что Сидоров с MP-40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.

— Зыков! Сидоров! — крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. — Проверьте машины! Архип — прикрой!

Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.

Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер-лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».

Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто-то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.

А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.

— Второй чисто, — доложил Сидоров, вылезая из-за второго грузовика. — Кто на виду — мёртвые.

Я кивнул и выглянул с моста вниз.

Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по-прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.

Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.

— Стас, — позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. — Тут двое живых.

Я тяжело поднялся, и, пошатываясь, поплёлся к нему.

На дороге, прижавшись спиной к грязному борту мотоциклетной коляски, сидел мальчишка с пшеничными волосами. Видно, в панике выскочил из кабины головного грузовика и бросился назад, вдоль колонны, пока пуля не догнала его у самого мотоцикла. Из его правого предплечья торчал окровавленный кусок кости — пуля Зыкова раздробила сустав. Левая рука прижималась к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Сквозное ранение живота. Жить ему оставалось недолго. Он не дойдёт. Будет орать, захлёбываться, тянуть время. Милосердие здесь выглядело как пуля в лоб — и от этого хотелось выть.

Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.

«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от