Диверсант. Том 2 - Дмитрий Лим

class="p1">Охрана шла по бокам. Два солдата с маузерами за спинами. Они не смотрели по сторонам. Слишком уж были расслаблены, что подтверждало мою теорию о том, что район под их контролем.

Они прошли мимо меня в десяти метрах — и в этот момент меня скрутил кашель. Я зажал рот ладонью, стиснул зубы, но в груди всё равно булькнуло, глухо, коротко.

Ближний охранник остановился. Повёл головой, вслушиваясь. Рядом Архип сильнее вдавил ладонь в горло пленного, и тот обмер. У меня потемнело в глазах от задавленного кашля, но я не шевелился. Немец сделал полшага в нашу сторону, вглядываясь в кусты…

— Давай, — выдохнул я, не дожидаясь, пока он поймёт.

Сидоров и Зыков рванули с места одновременно с выстрелом Архипа.

Дальний охранник дёрнулся, как будто споткнулся, и упал лицом вперёд, прямо в колею.

Второй, ближайший к нам охранник обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже был рядом. Он не стал стрелять. Он просто обхватил немца за горло рукой, а другой рукой ударил ножом под лопатку. Раз, другой.

Связисты замерли. Один, рыжий, бросил катушку, второй, с телефоном, вскочил, выронив аппарат. Лошадь заржала, шарахнулась в сторону и чуть не опрокинула телегу. Старик-возница упал на колени, закрывая голову руками.

И в этот момент наш пленный, тот, что лежал рядом со мной, почувствовал, что вот он, момент, когда можно спастись. Он дёрнулся, открыл рот, но не успел. Я ударил его рукоятью ножа по виску и вскочил, достав пистолет и почти бегом направляясь к тропе.

— Руки вверх! — рявкнул Сидоров в тот момент, когда я вышел из кустов. Гена вскинул МР-40 к плечу и направил её на ближайшего немца. — Руки вверх!

Рыжий связист поднял руки так быстро, словно его подбросило пружиной. Его лицо стало белым, как мел. Второй, с очками, попятился, но споткнулся о борт телеги и сел обратно на ящик.

— Не двигаться! — крикнул я на немецком, и направил «Парабеллум» на связиста с очками. — Сидоров, бери аппаратуру. Зыков, свяжи их.

Сидоров действовал быстро. Он подошёл к телеге, схватил чёрную коробку телефона, осмотрел её. Потом схватил сумку, которая висела на плече у рыжего связиста.

— Стас, — сказал Сидоров. — Тут кусачки, смотка и какие-то бумаги.

— Кабеля сколько?

— На катушке метров сто, не меньше. И на телеге ещё бухта.

«Хм, и куда они это всё тянули…»

Я подошёл к связисту в очках.

— Как тебя зовут? — спросил я на немецком.

— Шрайбер, — ответил тот, заикаясь. — Ефрейтор Шрайбер!

— Шрайбер, — повторил я. — Ты связист?

— Да, — он аж вскрикнул. — Господин…

— Молчи, — оборвал его я. — Отвечай только когда спрашиваю.

Короткие рубленые фразы — вот и весь мой немецкий. «Стой», «руки», «имя», «как часто». На команду и простой вопрос меня хватало. А вот затарахти Шрайбер сейчас в ответ длинно и гладко — и я поплыл бы, выхватывая по слову из трёх. Но пугать стволом можно и без словарного запаса.

— Как часто вы докладываете на центральный узел?

Шрайбер замялся, и я приставил ствол «Парабеллума» к его лбу.

— Каждый час, — быстро сказал он.

— Какой пароль на сегодня?

— «Баум».

— Какой позывной вашего узла?

— «Адлер».

— Чей кабель вы тянули?

— Это линия к планируемому посту у мельницы!

«А хватило бы? — задумался, прикидывая, сколько мы прошли. — Блин, мы километра два хреначили по лесу. Напрямую, возможно, они бы дотянули, но вот так, по тропе… хрен его знает. Ладно, разберёмся.»

— Так, ладно, — сказал я. — Зыков, убери катушку с дороги и оттащи трупы в кусты. Старика подними.

Зыков не тронулся с места. Кивнул на связистов, потом в сторону кустов, где лежал наш первый пленный с рассечённым виском.

— Троих теперь потащим? — сказал он тихо. — Больного тебя, старика да эту ораву? Командир, мы не конвойный полк. Одного за язык — понимаю. Остальные — гиря на ногах.

Он был прав. Каждый лишний пленный — это чужие руки, занятые не боем, а караулом. Но пустить в расход связиста в очках, я сейчас не мог. Слишком дорог он мне вдруг стал.

— Очкарика вяжем крепко, глаз с него не спускаем, — сказал я. — За него отвечаешь головой. С остальными решим позже.

Зыков зыркнул на меня исподлобья, сплюнул и пошёл к трупам. Спорить не стал — сделал, потому что я так велел. Вот только зарубок этих на нашем с ним счёте набиралось уже слишком много, чтобы я и дальше делал вид, будто их не считаю.

Старик-возница всё это время стоял на коленях в грязи и мелко крестился, глотая слова. Когда Зыков вздёрнул его за шиворот, старик вцепился в мой рукав.

— Паночку… я ж ничога не бачыў, — зашептал он. — Ничога. Отпусти, Христом-богом…

Вот только видел он всё. Отпустишь — расскажет первому патрулю. А не расскажет сам, так немцы вытрясут: за пропавший обоз с местных спросят первыми. Убить старика я не мог — рука не поднималась на своего, безоружного. И отпустить не мог тоже.

— Пойдёшь с нами, дед, — сказал я. — Живой. Дальше поглядим.

— Сидоров, — позвал я. — Проверь линию. Работает ли или нет.

Сидоров уже возился с телефоном. Он покрутил рукоятку, прислушался.

— Слышу, — сказал он. — Линия живая! Только это… я ни черта не понимаю на немецком… какой-то шнель… или шнеля… — Гена вдруг застыл, вслушиваясь. — О, Вебер… они сказали, Вебер!

И меня прошибло холодом но не от лихорадки. Линия у нас была. А толку? Свободно, как немец, говорил только Лёва. Вот только он остался лежать под приметным деревом.

Мой ломаный немецкий тянул на «стой», «руки», «имя» — короткие команды да простые вопросы. Но беглую речь в трубке, глухую, в помехах, я не тянул: выхватывал отдельные слова и не мог полноценно вести беседу.

А там, на том конце, уже спрашивали про Вебера. С той самой тревожной ноткой в голосе, которую даже я, без языка, ни с чем бы не спутал: связной не вышел на связь, обер-фельдфебель молчит, и центр уже почуял неладное.

Значит, времени у нас было не два-три часа. Меньше. Линия из козыря на глазах превращалась в петлю.

Я перевёл взгляд на пленного связиста в очках.

Заговорить за меня в эфире теперь мог один Шрайбер. Единственный, кому это по зубам, — и единственный, кто одним лишним словом с наслаждением утопит нас всех.

Он поймал мой взгляд и всё понял. Его очки съехали на кончик носа, но он не стал их поправлять. Просто смотрел на меня и ждал, и не разобрать было, чего в этом взгляде больше — животного страха или холодного