Наследник без искры - Владимир Снигур

Варвара, стоявшая выше на берегу, скрестила руки на груди.

— Иногда полезно дать человеку время подумать.

— Четыре минуты без кровоснабжения мозга обычно приводят к противоположному результату, — заметил доктор Рейнгольд.

— Благодарю за поддержку, доктор, — сказал Михаил.

Воронцов поднялся.

— Игнат Савельевич может присутствовать при вскрытии. Независимого специалиста выберу я. До этого цилиндр хранится у надзора. Если вас не устраивает порядок, подавайте жалобу губернскому инспектору. Рассмотрение займёт около месяца.

— Устраивает.

— Быстро же вы уступили.

— Я получил то, что требовал.

Воронцов едва заметно усмехнулся.

Цилиндр завернули в красный чехол и уложили в деревянный ящик с опилками. Следователь наложил две печати: собственную и гербовую Ярецких. Михаилу предложили проверить оттиски.

Пока оформляли изъятие, доктор осмотрел тело Левина. Признаков долгого пребывания в воде не обнаружилось. Смерть наступила, по предварительной оценке, между девятью часами вечера и часом ночи.

В это время Михаил лежал без сознания под наблюдением семьи, доктора и слуг. Затем его официально признали умершим. Позже он очнулся, а ближе к утру отбился от человека со шприцем.

Алиби выглядело надёжным.

Если не считать, что время смерти определили приблизительно, а свидетели состояли в родстве или служили Ярецким.

Воронцов опросил работников по одному. Михаил не слышал вопросов, зато видел ответы на лицах. Люди косились в его сторону, быстро отводили глаза и торопливо крестились по-местному — касались двумя пальцами лба, груди и правого запястья.

Весть о воскресшем молодом господине уже разошлась по имению.

Михаил впервые задумался, как его возвращение выглядит со стороны. В мире с настоящей магией невозможное наверняка имело более широкие границы, но доктор всё равно назвал его мёртвым. Сердце остановилось. Тело начало остывать. Потом Михаил сел и попросил воды.

Можно было ожидать слухов об одержимости, подмене или запретном колдовстве.

Самое неприятное состояло в том, что слухи окажутся ближе к истине, чем медицинское объяснение.

— Домой, — сказала Варвара, подойдя к нему. — Ты опять побелел.

— Я и раньше был не особенно румяным.

— Раньше ты хотя бы не качался на месте.

Михаил хотел возразить, но земля действительно слегка уходила из-под ног. Он позволил сестре взять себя под локоть.

Варвара оказалась неожиданно сильной. Она двигалась уверенно, подстраиваясь под его шаг, но на лице сохраняла выражение человека, который оказывает помощь исключительно ради возможности потом высказать всё без спешки.

— Я могу идти сам.

— Можешь. Недалеко и один раз.

— Ты всегда такая добрая?

— Нет. Сегодня стараюсь ради больного.

На подъёме Михаилу пришлось остановиться. Сердце билось слишком быстро. Чёрный след на запястье налился тяжестью, по предплечью пробежала судорога.

Варвара сразу перестала язвить.

— Покажи.

Она оттянула рукав. Ветвистый ожог не изменился, но кожа вокруг него стала горячей.

— Ты опять касался эфира.

— Не касался. Только чувствовал регистратор.

— Для повреждённого контура разница невелика.

Варвара положила два пальца ему на запястье и закрыла глаза. От её руки пошло прохладное покалывание.

Михаил замер.

Он ожидал голубого сияния, заклинаний или хотя бы таинственного гула. Ничего подобного не произошло. Только пульс постепенно замедлился, а судорога отпустила.

— Что ты сделала?

— Сняла остаточное напряжение.

— Как?

— Осторожно.

— Это не объяснение.

— А тебе сейчас нужна лекция?

— Да.

Варвара открыла глаза.

— Ты вчера говорил то же самое, когда Игнат велел не ставить перемычку.

— Тогда я был идиотом.

Слова вырвались прежде, чем Михаил успел подумать.

Сестра отдёрнула руку.

— Что?

— Судя по результату, другого определения нет.

— Ты никогда не признавал, что ошибся.

— Видимо, смерть расширяет кругозор.

Несколько секунд Варвара просто смотрела на него. В серых глазах — таких же, как у Михаила, — смешались настороженность и растерянность.

— Кто ты? — спросила она тихо.

Вопрос оказался слишком прямым.

Михаил почувствовал, как внутри всё сжалось. Чужие воспоминания шевельнулись: Варвара, таскающая десятилетнего брата за ухо; Варвара, тайком от матери отдающая ему деньги; Варвара в чёрном платье у закрытого гроба отца. Близкий человек для юноши, которого больше не было. Незнакомая женщина для Сергея.

И всё же, когда она поддерживала его на подъёме, он не воспринимал её чужой.

— Пока не знаю, — ответил он честно.

Лицо сестры изменилось.

— Ты помнишь меня?

— Частями. Тебя, маму, отца. Дом. Иногда воспоминания возникают сами. Иногда я знаю имя, но не помню лица.

— Какой мой любимый цвет?

— Не знаю.

— Куда ты спрятал мой браслет, когда тебе было двенадцать?

— Не знаю.

— Из-за чего мы поссорились в последний раз?

Михаил прикрыл глаза. В памяти мелькнула дверь лечебницы. Варвара что-то кричит. Он отвечает зло и громко, чтобы слышали окружающие. Смысл ускользал, но чувство стыда осталось.

— Из-за Ланского?

Варвара замерла.

— Значит, помнишь.

— Только фамилию.

— Этого достаточно.

Она снова взяла его под руку, но теперь между ними появилась невидимая дистанция.

К дому они шли молча.

Во дворе Воронцов догнал их и сообщил, что допрос проведёт немедленно. Елена Павловна попыталась возразить, однако следователь предъявил подписанное распоряжение губернского прокурора. Убийство служащего дворянской мастерской и возможная диверсия относились к делам особой технической категории.

Для разговора выбрали кабинет покойного Александра Ярецкого.

Комната сохранилась лучше остальных. Тяжёлый письменный стол, шкафы с книгами, карта имперских железных дорог. На стене висел портрет мужчины лет сорока с небольшим. Худое лицо, прямой нос, знакомые серые глаза. Отец Михаила стоял возле экспериментальной установки и держал ладонь на латунном корпусе.

Сергей не испытывал к портрету ничего.

Тело отозвалось болезненной тоской.

Он сел так, чтобы не смотреть на стену.

Воронцов занял место напротив. Помощник устроился сбоку с блокнотом. Елена Павловна настояла