Наследник без искры - Владимир Снигур

размашистое «М. Ярецкий», которое чужая память признавала своей. Однако в семь сорок пять Михаил находился в комнате с семьёй и впервые видел долговые бумаги.

— Подделка, — сказал он.

— Возможно, — согласился Воронцов.

— Постановление от этого силу не теряет, — вмешался инспектор. — Обжалование не приостанавливает исполнения.

Служащие двинулись к мастерской.

Игнат встал перед дверью.

— Не пущу, пока каждый инструмент в опись не внесёте. В прошлый раз после вашего осмотра деталь в шкафу появилась.

Лица работников надзора стали жёсткими.

— Вы обвиняете государственную службу? — спросил старший инспектор.

— Не всю. Только того ловкача, который ходит сквозь печати.

— Игнат, — остановила его Елена Павловна. — Не мешайте. Павел Тихонович, проследите за описью. Каждый лист подписывать только после проверки.

— Да, госпожа.

Работники Ярецких выстроились у мастерской. Их осталось девять: трое мастеров, два подмастерья, кочегар, кладовщик и двое подсобных. Михаил помнил, что при деде здесь трудились почти сорок человек.

Люди молча смотрели, как служащие надзора опечатывают шкафы.

Приостановка лицензии означала остановку работы. Без работы не будет заказов. Без заказов — денег. Через шестьдесят один день мастерскую продадут.

Кладовщик снял фуражку.

— Нам теперь расход давать будут?

Павел Тихонович ответил не сразу:

— За текущую неделю — полностью.

— А после?

— Решим.

Ложь прозвучала слишком осторожно.

Рабочие всё поняли.

Один из подмастерьев тихо выругался. Другой спросил, можно ли забрать собственный инструмент. Игнат рявкнул на него, но прежней уверенности в голосе не было.

Михаил смотрел на этих людей и чувствовал тяжесть, которую прежде связывал только с должностью начальника участка. Когда линия вставала, работники теряли премии. Когда предприятие сокращало расходы, под увольнение попадали не цифры из ведомости, а конкретные слесари, наладчики и операторы с семьями.

Только теперь предприятие принадлежало его семье.

А денег хватало меньше чем на месяц жалованья.

— Никого сегодня не увольняем, — сказал Михаил.

Рабочие посмотрели на него.

— Молодой господин, — начал Павел Тихонович.

— Я сказал — сегодня. Завтра соберёмся и решим, что можно делать законно при приостановленной лицензии.

— Ничего, — буркнул старший мастер после Игната. — Без допуска даже крышку накопителя открывать нельзя.

— Значит, не будем открывать накопители. Осмотрим механическую часть, приведём в порядок помещение, проведём опись. За это время выясним, где у нас уходят деньги и что можно продать без вреда для работы.

— Уже продавать нечего, — сказал кладовщик.

— Тогда найдём, на чём заработать.

Он произнёс это увереннее, чем чувствовал.

Рабочие расходились медленно. Кто-то кивнул, кто-то не поверил. Подмастерье, спрашивавший об инструменте, задержался у ворот и бросил на Михаила странный взгляд — виноватый и одновременно решительный.

Михаил запомнил его лицо.

После полудня состояние ухудшилось. Доктор заставил его лечь и запретил вставать до вечера. На этот раз спорить не пришлось: комната плыла перед глазами, а пальцы правой руки не слушались.

Варвара принесла еду — бульон, хлеб и маленькую чашку крепкого чая.

Чай оказался настоящим, хотя пах иначе. Эта мелочь неожиданно ударила сильнее, чем магические лампы и чужое отражение. Сергей пил чай каждое утро, обычно на ходу, ругаясь на пробки или опаздывающего мастера. Теперь российская кухня, квартира с вечно протекавшим краном и даже шум соседского ремонта казались частью законченной жизни.

Там остались мать, бывшая жена, коллеги.

Кто сообщит им о смерти?

Нашли ли тело?

Сколько человек пострадало при взрыве?

Он до сих пор не позволял себе задавать эти вопросы.

— Невкусно? — спросила Варвара.

Михаил понял, что долго держит чашку, не отпивая.

— Нормально.

— У тебя такой вид, словно вспомнил что-то неприятное.

— Вспомнил дом.

— Ты находишься дома.

— Другой… Неважно.

Она села у окна.

— Доктор говорит, память может возвращаться странными кусками. Запахи, звуки, чужие фразы. Не пытайся вытянуть всё сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Работаю в лечебнице, если ты забыл.

Он действительно забыл.

— Кем?

— Помощницей лекаря Миловидова. У нас есть отделение контурных травм.

— Ты училась медицине?

— Два года на женских курсах. Потом денег не стало.

В её голосе не прозвучало упрёка, но Михаил услышал невысказанное продолжение. Деньги ушли на лечение отца, мастерскую, долги, а затем на бессмысленные попытки прежнего Михаила пробудить дар.

— Ты вернёшься к учёбе, — сказал он.

Варвара подняла бровь.

— С каких доходов?

— Пока не знаю.

— Удобный ответ.

Она повторила слова Воронцова с почти точной интонацией.

Михаил усмехнулся.

— У меня будет шестьдесят дней, чтобы придумать.

— Шестьдесят один.

— Один уже почти закончился.

— И принёс труп, покушение, закрытую мастерскую и подозрение в подделке документов. Если продолжишь в том же темпе, к концу срока станешь императором или окончательно разоришь губернию.

— Постараюсь остановиться на мастерской.

Варвара всё-таки улыбнулась. Быстро, почти против воли. Улыбка сделала её моложе и сразу исчезла.

— Ланской приезжал вчера, — сказала она.

— Штабс-капитан?

— Значит, вспомнил.

— Только имя и то, что мы поссорились из-за него.

— Ты назвал его охотником за приданым.

— У нас есть приданое?

— Вот именно.

— Тогда обвинение выглядит нелогично.

— Раньше тебя это не останавливало.

Михаил отложил ложку.

— Он тебе нравится?

— Это тебя не касается.

— Справедливо.

— И всё?

— А что ещё я должен сказать?

— Обычно ты начинал объяснять, что Ланские смотрят на нас свысока, что Андрей Сергеевич выполняет приказ семьи и что я выставляю себя дурой.

— Я его не знаю.

— Ты встречался с ним десятки раз.

— Сергей не встречался.

Мысль едва не превратилась в слова. Михаил успел остановиться.

Варвара заметила паузу.

— Что?