Наследник без искры - Владимир Снигур

— Я не помню его достаточно хорошо, чтобы судить. Если он тебе нравится, это твоё дело.

— Даже так?

— Даже так.

— А если он хочет воспользоваться нашим положением?

— Тогда ты это заметишь раньше меня. Если не заметишь, поговорю с ним. Но сначала без оскорблений.

— Смерть действительно улучшила твой характер.

— Не советую проверять метод на себе.

За дверью послышались быстрые шаги. Вошла Елена Павловна, держа в руке конверт.

— От Воронцова. Он требует, чтобы мы прибыли в город к девяти утра. Игната тоже вызывают.

— Вскрытие регистратора?

— И повторный допрос.

Она подала письмо.

Внизу следователь приписал от руки: предварительный анализ вещества из шприца завершён. Состав совпал с ядом, обнаруженным в крови Левина.

Ночной убийца и убийца чертёжника использовали одно средство.

— Это хорошо, — сказал Михаил.

— Что именно? — холодно спросила Варвара.

— Если яд редкий, можно найти продавца или изготовителя.

— «Ночной сон» используют лекари, охотники и мастера, работающие с крупными животными, — ответила она. — В малой дозе он успокаивает сердце. В большой останавливает.

— Значит, след приведёт в лечебницу?

Варвара побледнела.

— У нас есть такой состав.

— Кто имеет доступ?

— Лекарь, две помощницы и старший санитар.

— Включая тебя?

— Включая меня.

Елена Павловна медленно села.

— Варя?

— Я ничего не брала. Все сильные средства записываются в журнал.

— Журналы можно изменить, — сказал Михаил.

Сестра резко поднялась.

— Благодарю за доверие.

— Я не обвиняю тебя. Я говорю, что убийца мог изменить запись.

— Или ты решил, что человека со шприцем вообще не было. Очень удобно: покойник держит твою застёжку, яд доступен мне, а видела нападавшего только семья.

— Игнат видел разбитое окно и шприц.

— После твоего крика.

— Варя, — сказала мать.

Но девушка уже вышла, хлопнув дверью.

Михаил провёл ладонью по лицу.

Инженерное мышление имело недостаток: перечисление возможных причин люди часто принимали за обвинение. На производстве это тоже случалось, но насосы хотя бы не обижались.

— Прежде ты сначала говорил, а потом думал, — заметила Елена Павловна. — Теперь думаешь правильно, но говоришь всё так же.

— Я не считаю её виновной.

— Скажи это ей, а не мне.

— Скажу.

Он встал, намереваясь догнать Варвару, но мать остановила его.

— Позже. Ей надо успокоиться.

Елена Павловна посмотрела на портрет Александра, видимый через открытую дверь кабинета.

— Ты сильно изменился, Миша.

Михаил не нашёл безопасного ответа.

— Доктор предупреждал.

— Память может изменить привычки. Боль — характер. Но ты иначе смотришь на людей.

— Хуже?

— Внимательнее. Будто увидел нас впервые.

Она подошла ближе и коснулась его щеки.

— Я не стану спрашивать сегодня. Только не лги мне без необходимости.

У Михаила перехватило горло.

Он мог признаться. Рассказать о Сергее Лаврове, заводе, взрыве и пробуждении в теле её сына. После этого Елена либо сочла бы его безумцем, либо поверила и поняла, что Михаил действительно умер.

Правда не всегда исправляла положение. Иногда она только распределяла боль между большим числом людей.

— Я сам не понимаю, что произошло, — сказал он.

Это было правдой.

— Тогда начни с этого.

Мать вышла.

До вечера Михаил изучал бумаги, принесённые Павлом Тихоновичем. Часть терминов приходилось угадывать, часть объяснял управляющий. Постепенно возникала картина финансового положения.

Плохая картина.

Долг был лишь верхним слоем. Мастерская задолжала поставщикам восемьсот рублей. Рабочим выплатили жалованье не полностью. Мельница требовала ремонта. Урожай оказался средним, но значительную часть дохода съела аренда железнодорожных вагонов. Нижний источник приносил меньше энергии, чем два года назад.

— Почему уменьшилась отдача? — спросил Михаил.

— После смерти вашего отца поток стал нестабильным, — ответил управляющий. — Мы предполагали естественное истощение.

— А регистратор под плотиной?

— Если его установили для измерений, кто-то мог наблюдать за источником.

— Отец погиб в дрезине. Как источник связан с железной дорогой?

— Не знаю.

Михаил отодвинул ведомость.

— Павел Тихонович, сколько денег вы взяли из арендной кассы?

Управляющий не изменился в лице. Только пальцы на спинке стула сжались.

— Почему вы спрашиваете?

— В приходной книге сумма за зерно выше, чем поступление на счёт. Разница — двести сорок рублей. Ещё сто восемьдесят пропали после продажи леса. Записи сделаны вашей рукой.

— Вы собираетесь позвать следователя?

— Сначала хочу услышать объяснение.

Ратников долго молчал.

— Деньги ушли на жалованье и ваше лечение. Официально расход провести было нельзя: счёт арестован по требованию Карсавина. Я продал часть урожая через знакомого купца и не внёс выручку в банк.

— То есть нарушили условия залога.

— Да.

— Карсавин может потребовать немедленной продажи имущества?

— Если узнает и докажет.

— Кто знает?

— Купец. Двое возчиков. Кладовщик. Возможно, бухгалтер Карсавина.

— Почему вы не сказали матери?

— Елена Павловна запретила нарушать договор. Она продала бы последние драгоценности.

— А вы решили нарушить запрет.

— Я решил заплатить людям и врачу, пока молодой господин пытался убить себя в мастерской.

В голосе управляющего впервые прозвучал гнев.

Михаил кивнул.

— Сколько осталось?

— Двадцать три рубля.

— Отдельно от восьмисот сорока шести?

— Да.

— Внесите в закрытую внутреннюю ведомость. Задним числом ничего не исправляйте. Составьте список людей, которые могут знать.

Ратников вскинул голову.

— Вы не прогоните меня?

— За то, что спасали мою жизнь?

— За то, что подверг семью риску.

— Риск уже есть. Если вы уйдёте, он не исчезнет, а мы лишимся человека, который понимает счета.

— Прежний Михаил Александрович вызвал бы стражу.

— Прежний Михаил Александрович, судя по всему, принимал много