Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

— А чё считаешь-то? — подал голос Дима, не выпуская ложки.

— Деньги.

— О-о. У меня их нет, поэтому я не считаю. И голова не болит, между прочим. Она у меня к обеду заболит, на пересдаче по химии.

Философ блин… Тетрадь я закрыл, а среду мне добил руководитель клуба, обещавший «то же самое, только больше». Слово он, зараза, сдержал. А в четверг после общей тренировки я выволок из-под кровати рюкзак с готовыми банками и дотопал до гаражного кооператива за стадионом, где у подвальных в переделанном боксе своя качалка, где блины сварены из чего попало, стойки крашены кистью, и всё это гремит так, что слышно от ворот. В раздевалке стоял обычный гвалт. Парень у своего ящика искал второй бинт, двое у окна спорили, чисто ли вчера дожата сотня. Мимо этого спора я протиснулся вдоль лавок, заваленных чужими футболками, мимо шкафчиков без замков, которые тут никому и не нужны. Из душа шипели сквозь зубы, потому что воду там дают только ледяную. Я встал у двери, где потише, и выудил из рюкзака первую банку.

Гиря сидел на лавке в углу и занимал её всю, как шкаф, который занесли и забыли вынести. Правое плечо у него держится на честном слове с той старой травмы. В холод оно ему ноет; я это вижу каждый раз, ещё от двери.

— О! — обрадовался он и вскинул банку над головой, показывая всей раздевалке. — Мужики. Вот эта штука. Синяк за ночь желтеет. Я не вру, я вообще врать не умею, знаете же, лицо не то.

Лицо у него и правда не то.

— Двести, — напомнил я.

— Да помню я. — Он впечатал мне в ладонь две сотни, тёплые и мятые. Я их тут же машинально перевёл в полбанки мёда. — Слышь, а посильнее есть?

— Посильнее — это уже к хирургу.

Раздевалка заинтересовалась. Первым сунулся худой парень с перевязанным запястьем, за ним мужик, которого я вижу здесь с первого своего прихода. Спину он всё это время держит так, будто её вчера уронили.

— А от спины у тебя есть чего?

— От спины тебе матрас нужен, банка тут ни при чём.

— У меня хороший матрас!

— У тебя и спина тогда тоже хорошая.

Смех, толкотня, следом полез парень с распухшим коленом, за ним ещё один, с содранной до мяса костяшкой. За полторы минуты это превратилось в очередь ко мне, семнадцатилетнему пацану с банками из-под пюрешки. Я отбивался и считал про себя, что на каждую уходит вечер варки и ночь отстоя, а сверху ложится капля маны.

Одна пара рук да одна кружка на плите, вот и всё моё производство…

Костя дождался, пока все разойдутся, и только тогда подвалил ко мне. Костяшки у него разбиты в кровь, свежее, чем на прошлой неделе.

— Спрашивают, когда будет больше, — обронил он.

— Насколько больше?

— Двадцать.

— Восемь сделаю. Десять, если не спать буду.

Спросить почему ему в голову не пришло, как не приходило ни разу за все наши дела. За это я готов простить ему многое.

— Значит, восемь, — подытожил он и выщелкнул сигарету, но в пальцах крутить не стал, сунул за ухо до улицы. — Передам.

У ворот он прикурил, пряча огонёк в ладони, и ушёл в снег. А я потащился в общагу и всю дорогу думал об одной простой вещи, от которой мне было немного смешно и сильно неуютно.

Людей всегда больше, чем меня…

Всю прежнюю жизнь я делил привезённых на тех, кем займусь сейчас, и тех, кто подождёт. Упиралось это всегда в одно: рук у меня две. Здесь речь про синяки да разбитые костяшки, а арифметика та же самая, зараза.

Мысль эта провисела до самых выходных. В субботу до рынка я, как обычно, шёл пешком. Час по морозу против пятнадцати минут автобусом, где на меня разом валится полсотни чужих организмов со всеми их камнями в почках и застарелыми грыжами, так что час выходит дешевле. Тот самый автобус проплыл мимо, запотевший изнутри до молока. Я честно порадовался, что стою на тротуаре.

Рынок зимой другой, и привыкнуть к этому я пока не успел. Открытая площадка стояла почти пустая, потому что все сползлись под навес, где профнастил над головой погромыхивает, а продавцы притопывают в валенках. Ящики под прилавками расползлись от сырости, картон размок и лохматился по углам, а пар изо рта висел над рядами общий на всех. У мясного по-старому, там кричат в любую погоду. А в своём травяном ряду я насчитал пять прилавков, и на всех одна сушь.

Тамара Ильинична командовала девочками, то есть тремя бабушками, каждая из которых старше меня раз в пять. Командовала в цветастом платке поверх пальто, с кольцами от давления на каждом пальце, а тележку свою пришвартовала к ножке стола, чтобы та не уехала своим ходом. Сдачу отсчитывала так, что мелочь мелькала, потому что кисти у неё с осени работают как новые. Я на них до сих пор посматриваю с законной гордостью.

— Сыночка! — просияла она, едва я показался. — Худой-то какой. Ты ешь вообще?

— Ем. Много и с удовольствием.

— По тебе видно, что с удовольствием, а что много — не видно.

Я разложился на своём краю, дуя на пальцы. Клеёнка на морозе дубеет и ровно не ложится. И по первым же словам понял, что весь ряд гудит об одном и том же.

— У гаражей-то на прошлой неделе стреляли, — сообщила соседка слева, оправляя пуховый платок. — Ночью.

— Да ну?

— Милиция ходила! Участковый с папкой этой своей, всех обошёл, спрашивал.

Я продолжал разбирать пакетики и выставлять их ровными рядками, потому что руки в такие моменты надо чем-то занять. Один пакетик я всё-таки смял…

— И чем кончилось-то? — спросил я, не поднимая головы.

— А ничем, милай! — Соседка даже руками развела. — Нашли там парня, лежал у гаражей. Наркоша, Зинкин с Заводской. В себя-то пришёл, а не помнит ничего. Несёт околесицу, врачи говорят — от дряни своей.

— Пистолет, говорят, отцов был, — вставила вторая, помоложе, лет всего-то шестидесяти. — Из сейфа взял.

— И отец теперь молчит в тряпочку, ему же за этот сейф голову оторвут. Не заявлял он. Не простой там правда и человек…

— Так и дела нет?

— Какое там дело. Нет заявления — нет дела. Постреляли и постреляли.

Тамара Ильинична подвела итог так же, как выгоняет из ряда чужих:

— Ходят, ироды. Стреляют. А потом мы удивляемся, чего мальчики худые…

Ряд похохотал и переключился на