Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

не помогает. Сахар и сахар, пустой насквозь, силы в нём столько же, сколько в оконном стекле, я эту банку проверял, ещё когда её привезли, и расстроился… Но объяснять это человеку, который с утра предлагает тебе последнюю банку маминого варенья, я не стал.

Куртка висела на спинке стула, и штопка на плече в свете фонаря казалась совсем незаметной, и я даже слегка возгордился. В правом кармане у неё лежала пуля. Я нашарил её пальцем и придавил к шву, не вынимая: тяжёленькая, смятая набок, тёплая от комнаты. Вчера вечером эта штука сидела у меня в плече, а сегодня валялась в кармане, как мелочь на проезд.

Телефон я так и не отцепил с ночи от зарядки: шнур у меня короче руки, а рабочая розетка в двести седьмой одна, за столом. Так что великий магистр боевого целительства сполз обратно на пол, привалился спиной к кровати, вытянул ноги через весь проход и подсвечивал себе лицо экраном. Дима, уходя чистить зубы, перешагнул через меня, не задав ни единого вопроса.

Копать я начал с той самой цифры, нашлась она быстро, только радости мне это не принесло. Стволов у них столько, что если поделить их на всех, один придётся на каждого десятого, а людей, которых из этих стволов за год кладут в землю, набегает под сотню тысяч по разным странам. У нас в такие годы объявляли траур и служили по погибшим в главном храме…

А дальше меня потащило по ссылкам, само, как течением. Армии, винтовки, которые бьют на шестьсот шагов, и попадает из них мальчишка после месяца учёбы, которому пятнадцать лет школы за плечами ни к чему. Потом я открыл картинку и завис над ней. Человек сидит за железной машиной на треноге, а на ствол у неё надет кожух с водой, чтобы металл не поплыл от нагрева.

Металл не должен плавиться сам по себе… Значит, стреляет она столько, что железу становится плохо…

Шестьсот выстрелов в минуту.

Я перечитал строчку дважды и полез считать, потому что голое число само по себе мне ничего не говорило. Мерить я умею одной меркой, других у меня нет. В хорошую ночь через мою палатку проходило человек сорок. В плохую доходило до ста двадцати, и тогда я стоял у входа и решал, кого несут ко мне, а кого не несут вообще. Двое подмастерьев и три стола. Больше этого мы не вытягивали физически, хоть режь меня самого на бинты.

Шестьсот в минуту, один человек, один палец. Пусть половина в белый свет, пусть из десяти попаданий восемь несмертельные, и всё равно за одну такую минуту машинка на треноге даст мне столько работы, сколько я разгребал за половину бессонных суток.

Палатка не справится, ни моя, ни любая другая. Раненых просто не будут успевать доносить…

Дальше шла война, в которой эту штуку впервые пустили в дело всерьёз. Тут её зовут первой мировой.

Читал я про неё долго, полдня. За это время в комнате успело потемнеть окончательно. В пять тут снова фонарь и снова ночь. Дима утопал в библиотеку, прихватив с собой учебник, а я так и остался сидеть у розетки, вдавив спину в кровать, с телефоном, горячим от долгой работы. За дверью тянулось воскресенье. По коридору кто-то катил чемодан на кривом колесе, из двести восьмой третий раз подряд заводили одну и ту же песню, дальше по этажу хлопала дверь умывалки. Всё это я слышал и пропускал мимо.

Люди сидели в земле годами, рыли канавы в полный рост и жили в них зиму за зимой, в холодной воде, с дизентерией, а между двумя такими канавами лежала полоса, где живого не оставалось вовсе. Я прикинул по описанию, во что там превращались ноги за месяц стояния в жиже, и решил дальше не прикидывать…

На двух вещах я застрял надолго.

Газ. Дождались ветра, открыли баллоны, после чего на людей поползло зелёное облако, тяжелее воздуха, а потому стекающее в низины, туда же, где они и сидели. Хлор. Мне хватило формулы и одной строчки про действие, дальше я всё увидел сам, лучше, чем хотел. Слизистая горит, лёгкие отвечают на ожог единственным доступным им способом, то есть заливают себя жидкостью, и человек тонет. На суше, в двух шагах от товарища, который тонет так же…

Ни щитом от этого не закрыться, ни убежать. Оно течёт по земле само, заполняет всё, куда затекает вода, и не разбирает, кто там сидит. Вытащить такого можно, я знаю как, я делал похожее после алхимических подрывов. Одного, ну, двоих, за тот час, что у меня будет.

И артиллерия — та самая, из нижней половины вчерашней страницы. Дома между мной и лучником со столетним стажем была хотя бы стрела, и оба мы друг у друга на виду.

Потом мне попалась цифра погибших, и я решил, что они ошиблись в порядках.

Нули я пересчитал. Потом ещё раз, шёпотом, ведя пальцем по экрану, как ребёнок по букварю. И в третий раз, уже в полный голос, будто от моего голоса там что-нибудь могло измениться. Десять миллионов только убитыми, и это по самому скромному счёту, а раненых вдвое…

Телефон я перевернул экраном в пол. Во рту пересохло, ног я не чувствовал давно и заметил это только сейчас. Так и просидел, уставившись в стену, где отставали обои.

Дальше должно было стать легче, ведь после такого положено делать выводы. Выводы нашлись тут же, следующей ссылкой. И через двадцать с небольшим лет грянула вторая.

Вот тут я и поплыл окончательно.

Шесть лет. Всего шесть, меньше, чем у меня уходило на подготовку одного полевого лекаря до самостоятельной работы. За эти шесть лет они убили друг друга в таком количестве, что число у меня в голове перестало помещаться, и я оставил его на экране. Десятки миллионов, и добрая половина этих людей к армии отношения не имела, их убивали прямо по месту жительства…

Города они научились сносить за одну ночь. Наваливались сотнями машин по воздуху, сыпали сверху то, что горит и не тушится, а к утру на месте кварталов лежала зола, и под ней все, кто там спал. Такое у нас умели двое или трое архимагов за всю историю, и имена их в хрониках писали красным.

А в самом конце они собрали бомбу.

Один самолёт. Один предмет размером с бочку, и города больше нет. Стёрт целиком, вместе с людьми, от которых остались