Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

А я стоял над своими пакетиками и очень ровно дышал.

Значит, всё-таки всплыло, хотя я тогда отбил ему последние минуты начисто, забрал железку, закопал её у забора и был уверен, что дело закрыто наглухо. А оно, оказывается, жило себе дальше. Приезжали, ходили по дворам с папкой. Просто до меня не долетело…

Участковый порадовал отдельно. Сергей Михалыч человек усталый. Три года до пенсии и папка, в которой всё перепутано ещё с сентября. Раз заявления нет, то и разговора со мной не будет.

В этот раз повезло, вот что.

Слово это мне никогда не нравилось. Везение выходит тогда, когда в расчёте есть дыра, а тебя за неё не наказали…

— Мальчи-и-ик, у тебя от бессонницы есть? — спросила бабушка в очках, и я вернулся в мир, где всё в порядке.

От бессонницы у меня было, а когда очередь схлынула и я пошёл по ряду закупаться сам, началось расстройство уже профессиональное.

Тысячелистник я растёр в пальцах и нюхнул. Сушёное сушёному рознь: одно лежит и ждёт кружки, другое просто доживает. Календула выцвела до соломы, ромашка на треть труха, зверобой в конце ряда ещё туда-сюда, но и он прошлого сбора. Свежему в декабре взяться неоткуда, а то, что есть, с лета пролежало в мешках и потихоньку отдавало силу воздуху.

Я умею поднимать в траве то, что в ней есть. Могу выжать втрое, вчетверо, могу вытянуть из ромашки такое, что фармацевт полезет перепроверять реактивы. Но я поднимаю то, что лежит на столе, а на столе у меня прошлогодняя солома.

Умножать на ноль — фокус так себе.

— Тамара Ильинична, а свежее до апреля точно не появится?

— Сыночка, — она посмотрела на меня как на слабоумного, но с любовью, — оно из-под снега не растёт.

Оно из-под снега не растёт, зато…

Мысль пришла кривая и заманчивая: а если бы трава набирала силу вот тут, у меня на столе, из воздуха, сама, минуя луг и лето? Всё лето цветок стоит и копит по капле, а мне бы это ускорить, и ускорить даром, чтобы тянула из фона, который тут разлит по всему подряд тончайшим слоем, и меня при этом не трогала.

Держалась она и по дороге назад, и весь вечер, а в воскресенье выгнала меня во двор проверять закладки.

Первую нащупал, не вставая с кровати. За батареей в двести седьмой, в щели между секцией и стеной. Дотянулся до неё вниманием. Медяшка держала ровное тепло, как чашка, о которой забыли полчаса назад. Батарея тут ни при чём, она, как я уже говорил, греет исключительно себя. Работает, кривая моя красавица!

Во двор я вышел в пятом часу, уже в темноте. Фонарь у баскетбольного кольца мигал через раз, а снег на скамейке лежал нетронутой горкой. Наверху хлопнула форточка, оттуда потянуло сигаретами, ведь курили прямо в окно, на радость коменданту и его двенадцати пунктам. Курильщику, впрочем, не до меня, так что снег я смёл рукавом спокойно, а потом полез пальцами в паз между досками, как человек, потерявший монетку. Медяшка на месте.

Я вскинул взгляд. Над самой закладкой, в ладони от моих пальцев, сидел серый полосатый, тот самый старик с белым пятном на груди. Подвинуться ему в голову не пришло. Сидел, между прочим, на голой доске, в декабре, когда рядом есть тёплое крыльцо.

— Тебе тут что, мёдом намазано? — поинтересовался я.

Он глянул на меня, зевнул и остался сидеть.

Остальные я обходил уже походя, чтобы не выглядеть чудаком, который щупает щели по всему кампусу. В библиотеке я изображал интерес к подоконнику за шторой, где у нас лучший вайфай на весь корпус и где на людей не смотрят из принципа. В столовой пришлось поздороваться с посудомойкой и завязать шнурок у трубы. Клубный остался до понедельника. В выходной зал закрыт, а ломиться туда ради медяшки за стойкой с тренировочными мечами, это уже диагноз. В понедельник я нашарил его там же, куда и сунул.

Пять на месте, все тихонько тянут.

Приход я считал честно, лёжа, в темноте, когда тело не отвлекает. Сотые доли процента в час, за сутки набегает меньше, чем даёт одна ложка мёда, и если бы я не знал, что это течёт само, я бы над такой цифрой посмеялся.

Только вот сотые бывают разные: пять кривых обрезков меди, рассованных по щелям, дают ручеёк.

А пятьдесят?

Возвращаясь к тем старым мыслям, меня повело, честно скажу. Сел на кровати и уставился в темноту. Пятьдесят таких дадут уже реку. А если поставить их связкой, где закладки работают друг на друга и гонят фон в одну точку, счёт пойдёт совсем другой. Мёд тогда перестанет быть топливом и станет просто едой, вкусной и необязательной, а я перестану каждую неделю выкраивать последнее себе на подпитку.

И вот тогда у меня начнётся работа, а возня вокруг банки кончится.

Тетрадь я открыл в ту же ночь.

Одиночный якорь работает замкнутым контуром. Он ни у кого ничего не спрашивает. Цепанул рассеянное по краю, слил в сток, на этом его жизнь и заканчивается. Такие я режу не глядя, хоть спросонья, хоть на коленке между двумя привозами раненых; этому меня, собственно, и учили.

Цепочка требует совсем другого ремесла. Там контуры завязаны друг на друга. Первый гонит, второй принимает и передаёт дальше, третий держит поток, чтобы его не мотало. И каждый узел меняет условия соседям. Поставил второй, у первого поплыла скорость на стоке; подкрутил первый, поехал третий. А ошибка в одном узле убивает всю линию целиком: тянуть она начинает уже из тебя.

На трёх узлах у меня сошлось, чему я даже обрадовался.

Пять узлов дались с натяжкой. Две связки я подогнал на глаз, а «на глаз» в расчёте выходит тот же шов на живую нитку. Держится, пока не потянешь.

На восьми не сошлось вообще.

Я переписал всё заново, аккуратно, столбиком. Мимо. Поменял порядок узлов, развёл стоки, увёл приёмник в середину, и всё с тем же результатом. К третьему часу ночи в тетради у меня стояла такая чаща значков, что в ней впору заводить дичь, для охоты, а ответ выходил один и тот же бессмысленный: линия либо глохла на четвёртом узле, либо выдавала приход больше, чем есть фона во всём квартале.

И главное, я не понимал где… Ошибка пряталась от меня целиком, хотя всё до последнего значка написал своей же рукой.

Три ночи, четыре варианта, всё в мусор; в одном месте тетрадь я