Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

тени, впечатанные в камень. Я долго рассматривал снимок, где ровное поле до горизонта, выискивая глазами хоть одну стену. Поймал себя на том, что растираю ладонь большим пальцем, как перед работой на живом, и убрал руку.

А потом прочитал, что было с уцелевшими. Умирали они месяцами, целые и невредимые снаружи, потому что у них умирала кровь. Перестало работать то, что её делает. Остановить это не умеют ни здешние врачи, ни я. Мне там и лечить нечего. Сломанное я чиню, а тут разваливается сама основа, из которой человека собирают, и это уже не по моей части…

Примерно так я читаю чужую историю болезни, когда анализы никак не сходятся с живым человеком, который сидит передо мной и говорит, что чувствует себя нормально.

Мой мир тоже погиб. Тут спорить не о чем и мериться нечем. Только конец света у нас устраивали боги и архимаги, небо обваливалось кусками, и растянулось это на столетия. И всё равно мы не выстояли, а те, кто уцелел, ушли непонятно куда, и что с ними стало дальше, я не знаю…

А эти сделали то же самое сами, железом и химией, без единой капли силы, за шесть лет. И вот от чего меня продрало: они после этого поднялись, отстроили города заново и живут дальше.

И ведь живут. Ходят по улицам, под которыми лежит зола, учат химию, везут домой банки маминого варенья.

Дверь хлопнула, ввалился Дима, швырнул учебник на кровать и полез в шкаф за кружкой.

— Бро, ты чё, так и сидел? Я уходил — сидел, пришёл — сидишь. У тебя лицо… ну тако-ое. Читаешь чего?

— Про войну… — сказал я.

— А-а. Ну да, жесть была. Нам в школе про это рассказывали… параграф вроде. Или два. — Он подумал ровно секунду и потерял к теме всякий интерес. — Ты ел вообще сегодня? Не ел же! Ставлю чайник.

И ушёл греметь им на кухню, а я только тут вспомнил, что с утра во рту у меня ничего не было, кроме собственного языка. Варенье, между прочим, предлагали.

Вот примерно так они об этом и думают.

Прямо там, на полу, я разложил себе три вывода, коротко, как инструмент перед работой.

Первое: сила у них перестала быть штучной. Дома архимаг рождался один на поколение, а ритуал такой мощности требовал кучу лет подготовки и десятка исполнителей. Убить тысячу мог один на всё поколение, и этого одного все знали в лицо. Тут любого мальчишку учат месяц, суют в руки железо, и он выкашивает роту…

Второе: этого не видно, ни замаха, ни разворачивающегося круга, снаряд прилетает из-за горизонта, от людей, которых ты никогда и не увидишь. Две сотни лет выучки и реакция, которой я честно гордился, тут не стоят вообще ничего. Вчерашний переулок подтвердил это на мне лично.

Третье, и самое поганое: если тут случится то, что случалось у меня дома, лечить будет некому. Целитель в этом мире ровно один. С полным резервом в двадцать с небольшим процентов и початой банкой цветочного на подоконнике.

Сидеть у розетки я мог бы и дальше, ещё сутки, вычитывая всё новые числа. Только от чтения ни у кого ещё не прибавилось ни маны, ни скорости, а мир мне не переспорить. Зато есть один человек, на которого моё слово действует безотказно. Он как раз сидел на полу двести седьмой и жалел себя.

Зал по выходным закрыт, но я всё равно отлепился от пола, натянул куртку и сбежал по ступенькам вниз. Подёргал дверь, прижался лбом к холодному стеклу. Внутри стояла глухая темнота, в ней угадывались свёрнутые у стены маты и стойка с масками. Ну и ладно, обойдусь собственным весом…

На заднем дворе у нас турники, за корпусом, где кончается свет от лампы над чёрным ходом и начинаются кусты. Окна общаги горели через одно, за ними кто-то жил своей жизнью, до которой мне сегодня не было никакого дела. Из-под ступенек на меня выкатился рыжий, уселся поодаль и приготовился смотреть, как я буду валять дурака. В девятом часу вечера, в декабре, я схватился за перекладину голыми руками. Железо обожгло ладони так, что первые секунды я висел на одном честном слове. Снега под турником с ночи никто не убирал, так что подтягивался я прямо над сугробом. Отработал до отказа, добавил сверху ещё пять через дурноту, а после свалился в этот самый сугроб и отжимался, пока в локтях не осталось ни капли силы. Дальше был бег вокруг кампуса: круги я считал строго, сбился на седьмом, а на десятом лёгкие сказали мне всё, что думают.

Два с лишним месяца я строил это тело между делом, как хобби. Ночью, если оставалась мана и не хотелось спать, или днём между парами и разливом мази по банкам. Приятное занятие, где виден результат, вроде вышивки.

Хобби закончилось.

В понедельник на индивидуальной я выложился так, что руководитель клуба дважды за час сверился с секундомером, зыркнул на меня исподлобья, забрал меч и показал два пальца в сторону стены: два круга бегом. На третьем он молча выставил ещё три, а к шестому мне стало ясно, что заигрался я крепко и ползать буду весь вечер.

Круги я мотал вдоль стен. Зал проходил мимо меня кусками: манекен в стёганке с зашитым боком, ведро с тряпкой у батареи, лампа, гудящая под потолком на одной надтреснутой ноте. За спиной сходились в спарринге, и сухой пластиковый стук догонял меня раз в полкруга; парень у стойки ронял маску и ловил её ногой. К пятому кругу от всего зала мне остался только пол.

— Случилось что? — бросил руководитель под конец, не глядя на меня.

— Ничего.

— Ага, — протянул он, помолчал и добавил: — В среду жду то же самое. Только больше.

К себе я дотащился к девяти вечера, наврал Диме про столовую, отсидел час над его химией, просто чтобы не думать, и в двенадцатом часу погасил лампу, хотя спать не собирался.

Резерв к этой ночи подтянулся до тридцати, руки согрелись. Впервые за всё время в этом мире я решил осмотреть себя целиком, как чужого пациента, пришедшего на приём с улицы. Хозяйский взгляд, вечно прикидывающий, что бы ещё подкачать, я на этот час отложил. Лёг поверх одеяла, сложил ладони на груди и минуту слушал комнату. Батарея под окном щёлкала, остывая, Дима сопел в две дырочки, фонарь клал на потолок жёлтую полосу с тенью от рамы поперёк. Условия так себе, зато