Сияние вечного пламени - Пенн Коул

тех пор как мы заметили друг друга на первом собрании Хранителей, отношения между нами стали натянутыми. Я стыдилась того, что подвела Лану как наставница, и из-за моего драматичного разрыва с повстанцами, и из-за моего нового статуса королевы Потомков. Я представляла, как она каменеет от страха, что я казню ее за предательство.

– Ты ведь скажешь мне, если вам что-то понадобится? – спросила я Мору. – Я уже заказала в других королевствах травы, которые не позволено покупать смертным. Пришли мне список снадобий, которых вам не хватает, и я прослежу, чтобы вас всем обеспечили.

– Очень щедро с твоей стороны, Ди… ну, то есть Ваше Величество, – поправила себя Мора, краснея.

– Мора, для тебя я всегда буду просто Дием. Для всех вас. – Я обвела взглядом других целителей и задержалась на Лане, посмотрев на нее, как мне хотелось надеяться, многозначительно.

– Мы можем чем-то тебе помочь? – спросила Мора.

– Если только в одном, – медленно начала я. – Перед тем как меня коронуют, я должна пройти что-то вроде испытания.

– Оспаривание, – кивнув, проговорила Мора. – В Смертном Городе болтают о подробностях. – Шоколадно-карие глаза Моры снова наполнились слезами. – Ужасное испытание!

– Не сомневаюсь, что пройду его, – соврала я, – но если нет, мой брат… он останется… – От страха слова путались у меня на языке.

Мора сжала мне руку:

– Я и мои родные о нем позаботимся. Пока мы живы, у Теллера будет семья.

– Спасибо. Королевская семья тоже обещала о нем позаботиться, но… – Я осеклась, не признавшись, что если погибну, то почти наверняка стану для Корбуа грустной историей, которой можно поделиться за выпивкой. Сейчас они были настроены хорошо, но ведь Потомки живут долго, а я в их семье продержусь лишь месяц.

«Лютер не забудет, – внушало мне сознание. – Он сдержит данное тебе слово, даже если ты погибнешь».

Я вздрогнула и прогнала эти мысли.

– Мы присмотрим за ним, – настойчиво проговорила Мора, хлопая меня по руке. – Не беспокойся.

Я с благодарностью обняла Мору и пообещала, что скоро приду их навестить.

Когда целители собрались уходить, я дернула Лану за руку и понизила голос:

– Лана, знаю, мы с тобой никогда не обсуждали наших… ну… общих знакомых.

Девушка вытаращила глаза и задрожала:

– Ты накажешь меня?

– Как я могу? Ты не совершала преступлений, в которых не виновна я сама.

Облегчение в глазах Ланы быстро сменилось подозрением.

– Той ночью на балу… они сказали, кто-то управлял их мыслями. Это ты постаралась?

Я сделала шаг вперед, и Лана попятилась.

– Лана, той ночью в бальном зале были дети. А Хранители оказались в таком меньшинстве, какое сами не предполагали. Они все погибли бы – Генри погиб бы. Я этого допустить не могла.

Лана нервно сглотнула:

– Ты по-прежнему его любишь?

Я уставилась на землю, сомневаясь в том, как ответить. Сомневаясь даже в том, что знаю ответ.

– Вряд ли это важно, – проговорила я. – Он наверняка меня сейчас ненавидит.

Мы обе казались крайне смущенными – переминались с ноги на ногу, прятали взгляд друг от друга. Я знала, что Лана часто работает над заданиями повстанцев вместе с Генри, а увидев, как оживленно они болтают на собраниях, заподозрила, что они подружились. Невыносимо было смотреть ей в глаза: вдруг замечу подтверждение своих страхов? К Ланиному огромному облегчению, в нашу сторону направился отец Генри.

Я напоследок стиснула ей руку:

– Будь осторожна. Цели у Хранителей благородные, а вот методы работы…

Может, я тешилась иллюзиями, но могла поклясться, что тень болезненного согласия всколыхнулась в глазах Ланы прежде, чем девушка метнулась прочь.

– Мистер Олбанон, спасибо, что пришли! – поблагодарила я подошедшего отца Генри.

Теплые глаза, добрые лица – отец и сын были настолько похожи, что у меня сердце екнуло. Это было безжалостным свидетельством того, как Генри может выглядеть через пару десятилетий, когда его смертное тело состарится, а я останусь почти вечно молодой.

– Ну конечно, – угрюмо отозвался он, потом сделал паузу. – Я так понимаю, что должен поздравить тебя с помолвкой с моим сыном.

– Он вам сказал?! – У меня сердце радостно екнуло, а потом я увидела сомнение, большими буквами написанное у него на лице.

– Дием, ты знаешь, что я всегда тебя обожал. Я годами советовал сыну сделать тебе предложение. Мне всегда казалось, что вы двое созданы друг для друга, и даже сейчас, когда ты… – Мистер Олбанон осекся и, украдкой глянув на кузенов Корбуа, стоящих на другом конце поляны, понизил голос: – Вряд ли нужно объяснять тебе, что его неприязнь к ним… сильно обострилась.

Я кивнула, но не сказала больше ни слова. Генри всегда старался скрыть от отца свои истинные чувства к Потомкам. Не хотелось предавать его больше, чем я уже предала.

– Сейчас я едва узнаю́ сына. Он был счастливым парнем, а сейчас кажется таким… таким злым. – Мистер Олбанон скорбно посмотрел на меня и потер глаза. – Чем больше я стараюсь до него дотянуться, тем сильнее он меня отталкивает. Генри стал пустой оболочкой себя. Не знаю, какие испытания он проходит, но они пожирают его заживо.

У меня сердце заныло: слишком тяжелую тему затронул мистер Олбанон.

– Ты всегда пробуждала доброту в душе моего мальчика, – продолжал мистер Олбанон. – Я молился, чтобы любовь к тебе дала Генри более возвышенную цель. Без тебя… Если честно, я боюсь того, кем он может стать.

– Уверена, у Генри все будет нормально, – с трудом проговорила я. – Он хороший человек.

Мистер Олбанон помрачнел:

– Даже хорошие люди могут сбиться с пути истинного.

Чувство вины, и без того угнетавшее меня, усилилось. Нестерпимо было смотреть в глаза мистеру Олбанону и видеть в них отчаянную надежду на то, что я могу стать спасением его сына. Как я могла спасти душу Генри, если моя собственная была безнадежно сломана?

Я извинилась, пока наша беседа не углубила выбоины в моей броне, и направилась к кузенам Корбуа. Они хотя бы не ждали от меня разговоров – после встречи с Домом Гановерр я и словом почти ни с кем из них не перемолвилась.

Даже наши ежедневные завтраки с Лютером стали совершенно односторонними. Исчезло игривое поддразнивание, исчезли истории о жизни, которыми мы делились, исчезли долгие взгляды и тайные улыбки. Теперь я просто слушала, пока Лютер делал доклады и буравил меня своим клятым всевидящим взглядом.

Пару раз он выпрямлял спину и смотрел на меня с неожиданным огнем в глазах, словно мог сказать больше, но в итоге никогда не говорил. Он хранил свои стены, а я хранила свои.

Каждый день мое сердце ожесточалось чуть больше.

– Спасибо, что пришли.