Проект «Сфера-82»: Цвет и слой - Станислав Миков

брака. Идея повисла в вакууме. Слишком рано. Слишком масштабно. Слишком далеко от текущей реальности завода, где технологи бились за каждый процент выхода годных на устаревшем оборудовании.

— Помнят, значит, — медленно произнес Алексей, глядя в темное окно.

— Такое не забывают, — в голосе Сергеева скользнула короткая, сухая усмешка. — Только тогда у вас не было практического фундамента. Красивая теория. А завтра выступает Георгий Матвеевич Лазарев. Доктор наук, лаборатория производственного контроля НИИМЭ. У него фундамента хоть отбавляй. Он выкатывает на техсовет внешний производственный стенд. Зондовая проверка кристаллов памяти прямо на пластине. До корпусировки.

Морозов сразу понял расклад. Внешний стенд прогоняет тесты, и битые кристаллы бракуются сразу, не доходя до самого дорогого этапа корпусировки. Чистая производственная экономика, понятная любому директору завода.

— И зачем там я? — спросил Морозов, проводя карандашом короткую линию. — У Лазарева реальное железо, работающее на маршрут «Микрона». Моя епархия — рабочее место инженера и ранняя подготовка данных. Я не полезу учить специалистов НИИМЭ зондировать пластины. Меня там сожрут, и будут правы.

— А вас и не просят никого учить, — тон Сергеева неуловимо изменился, ведомственный металл проступил сквозь обманчивую мягкость. — Нам нужен толковый оппонент. Лазарев силен. Он может утащить за собой весь зал, потому что предлагает немедленную экономию. Мне нужно понимать, где его система действительно решает проблему, а где — просто красиво считает убытки. Если Лазарев прав — скажете, где прав. Если он пропустил начало цепочки, о котором вы распинались год назад — скажете, где пропустил. Допуск у вас открыт по линии «СЛОЯ». Пропуск закажут на проходной.

В трубке коротко щелкнуло, и пошли гудки.

Морозов аккуратно положил трубку на рычаги. Некоторое время он смотрел на исчерканные листы перед собой. Заводской стенд. Электрический контроль. Зеленоградцы подошли к той же самой проблеме, но с другой, абсолютно прагматичной стороны — со стороны готового, живого кремния, а не со стороны чертежа.

Он снова взял карандаш. В центре чистого листа, не ставя даты и официального заголовка, Алексей вывел три короткие строчки. Три якоря для завтрашнего спора, который должен был связать его настольную машину с тяжелой промышленностью.

До маски.

До корпуса.

После отказа.

Он обвел слова жирной прямоугольной рамкой, захлопнул папку и щелкнул выключателем настольной лампы.

* * *

Внутри административного корпуса было тепло, пахло мастикой для паркета, дорогим трубочным табаком и мокрой шерстью сданных в гардероб пальто.

Коридоры здесь отличались от владимирских — они были шире, светлее, а звуки шагов вязли в толстых ковровых дорожках. Люди шли целеустремленно, неся под мышками пухлые кожаные папки, тихо переговариваясь на ходу. Здесь решалась судьба планов, исчисляемых миллионами рублей и тысячами кремниевых пластин.

До начала техсовета оставалось минут пятнадцать. Морозов стоял у широкого окна в просторном холле перед залом заседаний, задумчиво просматривая свои вчерашние записи.

— Не советую с ним воевать в лоб, Алексей Николаевич, — раздался сбоку сухой, спокойный голос.

Морозов обернулся. Кац выглядел так же безупречно, как и всегда, но в его голосе больше не чувствовалось прежнего колючего холодка. Совместная работа сделала свое дело — Кац больше не смотрел на него свысока. Теперь это было признание равного. Опасного, неудобного, но равного.

— Добрый день, Роман Борисович. Не собирался. Я вообще узнал о своем участии вчера вечером.

Кац усмехнулся одними уголками губ, поправляя манжету рубашки.

— Майор Сергеев умеет организовывать внезапности. Вы Лазарева раньше слышали?

— Нет. Только читал смежные отчеты по производственному контролю.

— Георгий Матвеевич за пять минут заставит вас поверить, что вся микроэлектроника начинается и заканчивается хорошей зондовой головкой, — Кац кивнул в сторону приоткрытых массивных дверей зала. — И самое страшное в том, что он будет абсолютно прав. Он чистый производственник. У него в голове не абстрактные алгоритмы, а статистика выхода годных. Процент брака. Нормо-часы.

Морозов закрыл блокнот и спрятал его во внутренний карман пиджака.

— Если стенд работает и спасает план, зачем меня вытащили из Владимира? Мои люди сейчас макеты под напряжением держат, пытаясь цветную картинку стабилизировать, а я должен оценивать чужую измерительную аппаратуру, в которой смыслю меньше, чем любой здешний лаборант.

— Вопрос не в аппаратуре, — Кац сделал полшага ближе, понизив голос. — Никто не сомневается, что его стенд поймает битый кристалл. Проблема Лазарева в том, что он мыслит концом конвейера. Нашел брак, забраковал, записал в журнал. А то, что в этот журнал потом никто из разработчиков не заглянет, его не волнует. Если вы сегодня начнете учить его проверять топологию или встраивать тесты в кристалл, он вас просто уничтожит цифрами текущего плана.

Морозов чуть прищурился. Кац предельно точно очертил уязвимость производственного подхода. Лазарев получает чистый электрический факт, но этот факт так и останется лежать в архиве ОТК, не добравшись до инженера-тополога. Значит, спорить нужно не о физике контакта иглы с площадкой, а о потоках данных.

— Я предпочитаю спорить с людьми, у которых есть настоящая работающая машина, а не бумажный план на пятилетку, — ответил Алексей.

— Вот и отлично, — Кац поправил галстук. — Потому что у Лазарева машина настоящая. Пойдемте, занимают места.

Они вошли в зал. Там уже рассаживались люди. Морозов сразу узнал Савельева — тот методично раскладывал перед собой чистые листы бумаги, его лицо сохраняло чуть усталое, спокойное выражение. Справа от него тихо переговаривались Ахметов и Руденко. Ланская, подперев щеку рукой, смотрела в окно на серые тучи.

А у доски, спиной к залу, стоял человек и быстрыми, размашистыми движениями рисовал мелом схему кремниевой пластины. Он что-то доказывал подошедшему инженеру в белом халате, используя дужку очков как указку. Движения были рублеными, полными нетерпеливой, хищной энергии.

* * *

Доклад начался без олгих бюрократических расшаркиваний. Лазарев не стал читать по бумажке, монотонно бубня цифры в микрофон. Он положил руки на спинку свободного стула и обвел зал цепким, горящим взглядом.

— Товарищи, давайте сразу к делу, — голос у него оказался неожиданно глубоким, с легкой, приятной хрипотцой. — Мы все знаем наши цифры по выходу годных. И мы знаем цену этого выхода. Плохой кристалл дешев, пока он голый. Пока он просто квадратик кремния на общей пластине. Дорогим его делаем мы сами.

Он развернулся к доске и стукнул костяшкой пальца по нарисованной схеме.

— Когда мы режем пластину, берем этот дефектный кусок кремния, сажаем в дорогую керамику, развариваем золотые выводы, герметизируем, а потом тащим на финальный испытательный