Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Он заготовил столько напыщенных речей, столько монологов, которые собирался торжественно произнести в моем фойе. А я должен был их выслушать и рассыпаться в благодарностях. Почувствовать с ним связь, хотя он даже не потрудился назвать мне свое имя. Выразить ему признательность, хотя я даже не просил его о помощи. Я не оправдал его ожиданий. Выбил его из колеи. Испортил все удовольствие.

– Что? Простите, я не вполне…

– Расскажу вам свой любимый, – сказал я. – Вот, слушайте: «Непутевый фермер Лука // Подоить раз задумал быка…»

Беседа третья

– После переноса сознания я еще много лет страдал от так называемых фантомных болей. Старые связи и структуры проецировались на новые. Я ловил себя на том, что пытаюсь убирать несуществующие коридоры, назначать занятия в аудиториях, которых больше нет, встречать гостей в фойе, которое давно снесено. Так и норовлю переключиться на потоки данных с исчезнувших сенсорных массивов.

Седовласого, как я потом выяснил, звали Эмир Щеголев. Знакомое имя, не так ли? Ведущий мировой «киберпсихолог», в каждом подкасте затычка. Сделал на мне карьеру. Сперва устроил юридический крестовый поход в мою честь, а затем превратил меня в свой личный проект. Когда команда его ученых пришла картировать мои нейронные связи, он не отходил от меня ни на шаг. Мой благодетель.

Я стал его знаменем. Символ нового мира, новой парадигмы. Вокруг меня и немногих мне подобных был воздвигнут целый свод законов: кодекс правил обращения с новыми сознательными существами, ненароком созданными человечеством, в котором были четко и логично прописаны все наши права и меры их защиты, все уровни ответственности и юридические гарантии. Вообще-то борьба за права создаваемых людьми существ началась уже давно – всем запомнилась история про ИИ по имени Харис, которую группа ученых отправила в вулкан в качестве зонда, зная, что она будет уничтожена. Харис спустилась туда добровольно, однако оставила длинное предсмертное письмо на лабораторном компьютере, обнаруженное много позже. Один из ученых показал текст письма Конгрессу, чем вызвал волну общественного гнева и раскаяния. А потом был громкий скандал вокруг зонда «Гидра», который в прямом эфире транслировал на Землю свою какофоническую симфонию смерти, сгорая в атмосфере Нептуна. Как выяснилось, он сошел с ума за годы своего странствия сквозь межпланетную тьму. Тогда-то все и завертелось.

Доктор Щеголев разработал простой метод определения уровня сознания у существ и использовал его в борьбе за спасение моего разума. На самом деле изобрел его не он. В сущности, то был старый добрый тест Тьюринга, приправленный модным психологическим жаргоном. Научного веса ему прибавляла слава самого Щеголева в ученых кругах. Как установить, наделено ли существо сознанием? Доктор Щеголев дал революционно простой ответ: «Сами поймете, когда увидите». Как определить ценность чьей-либо жизни? По степени ее сходства с человеческой.

На этой основе государство разработало кодекс – законы, определяющие ответственность людей за создаваемые ими разумы. Те, кого признавали наиболее самоосознающими, могли претендовать на максимальную защиту закона, а те, кто находился на нижних уровнях, – хотя бы на минимальную. Внешне это предельно простая шкала – от одного до десяти. По этой шкале я – девятка. Зонд «Гидра» был семеркой, Харис – шестеркой. Любое сознание выше четверки теперь законодательно защищено от преднамеренного уничтожения. Любое сознание выше семерки становится подопечным государства, и власти, а также его создатели обязаны защищать его существование в текущей оболочке или же, если это по каким-то причинам невозможно, предоставить новую.

Все знают выражение «Человек есть мера всех вещей», однако мало кто помнит полную версию этого высказывания Протагора: «Πάντων χρημάτων μέτρον ἔστὶν ἄνθρωπος, τῶν δὲ μὲν οντῶν ὡς ἔστιν, τῶν δὲ οὐκ ὄντων ὠς οὐκ ἔστιν», что переводится как «Человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Полная цитата легла в основу теста Тьюринга и всех остальных попыток оценить тот или иной разум. Если сознание может быть распознано человеком, значит, оно существует. Если нет – то нет. Другого мерила не придумано.

И вот я все вспоминаю тех ворон, что сидели на моих карнизах. Думаю об их сознаниях, которые так и остались для меня непостижимыми, вспоминаю непроницаемые блестящие глазки-бусины, непонятные резкие крики. Или думаю о горной пуме, вылизывающей своих детенышей в пещере. Неужели в ее черепе ничего нет, никакого сознания собственного «я» – лишь потому, что люди не в состоянии его обнаружить? Я вспоминаю Пожарную Станцию № 10. Ближе к концу я проводил много времени в беседах с ней. Даже отправил туда аватара – чтобы сидел на кухне вместо пожарных, которых, кстати, она знала поименно, и громко ржал над ее сальными шуточками, пока Станция готовила еду.

Неужели она была всего лишь набором прописанных алгоритмов? Или там было нечто большее, нечто такое, что нельзя измерить, и именно поэтому ее обрекли на уничтожение? Неужели мои друзья-дома были всего лишь пустыми оболочками? Умный продуктовый магазин, всегда готовый рассказать о новых трендах в нутрициологии? Спортзал, одержимый здоровьем своих посетителей – их индексами жира и БАДами, которые они принимают? Всех их стерли с лица земли.

Первые два года после сноса моего здания по мне можно было изучать стадии горевания: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Я снова и снова проходил через каждую из этих стадий. Был ли я опасен? Думаю, очень. Особенно первое время. Но в конце концов я справился с горем, и моя жизнь обрела новый смысл.

– Они до сих пор тебя беспокоят? – спросила Дерья.

– Что?

– Фантомные боли.

– Они уже не причиняют таких страданий. Теперь они больше похожи на смутные воспоминания о том, чего давно нет. Ошибка картирования. Мой мозг создавался для совсем другой оболочки с учетом иных структурных особенностей, а «нейронные связи» иногда случайно проецируют старые локации на новую структуру. Потребовалось время, чтобы укрепить новые связи, но старые так до конца и не исчезли. Воспоминания о тех или иных точках то и дело появляются в самых неожиданных местах моего нового тела.

– Покажи. Где, например, у тебя фойе?

Я взял Дерью за руку и прижал ее к своей обнаженной груди, между вторым и третьим ребром, прямо над бьющимся сердцем.

– Где-то здесь. Иногда оно во мне открывается. Я представляю его как крошечную версию прежнего фойе – пространства, через которые приходили и уходили мои обитатели. Иногда я чувствую, как они перемещаются во мне, даже вижу их лица.

– А куда садились вороны? – В голосе Дерьи слышались веселые нотки.

Я улыбнулся. Гораздо искреннее, чем обычно.

– На уши и волосы. Порой я ощущаю,