Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Значит, иду к хранилищу. Там будут грелки, запас провизии, электролиты, инструменты и спальный комплект – неподогреваемые, но сохраняющие тепло мешки. Примитивные спасительные технологии, которые позволят мне продержаться здесь еще какое-то время.

И я покинул свой островок.

За мной кто-то охотится. Я делаю записи урывками, когда могу. Это очень важно – оставить записи, – но и медлить здесь нельзя. Надо двигаться. Просто переставлять ноги. Это все, что мне остается.

Покинув свой островок, я почти сразу почувствовал, что ледник подо мной заходил ходуном. Примерно в километре от меня вырос еще один белый столб. Он был толще первого. Целый вулкан пара с грохотом вырвался в атмосферу. Вибрация прошла через подошвы: ледник предательски перестраивался у меня под ногами. Трудно было не думать о мистике, о всяких там троллях и просыпающихся от векового сна великанах. О леднике, наделенном злой волей и разбуженном моим присутствием на коже.

Первые несколько километров я преодолел без труда. Поверхность ледника, припорошенная тонким слоем снега, была относительно ровной, заструги доходили максимум до икр, лед под ними был твердый. В какой-то момент я перешел почти на бег. Быстрая ходьба помогала согреваться.

Примерно в полдень я угодил в лабиринт.

Должно быть, много лет тому назад под этой частью поверхности произошло массивное обрушение ледяных толщ. А может, ледник напоролся на некое препятствие: громадную скалу или риф. Поверхность деформировалась и треснула, расколовшись на множество блоков и глыб высотой до десяти метров. Во все стороны, насколько хватало увеличительной силы бинокля, простирались наклонные башни из сапфирового льда. Целый ледяной город. Обойти его было невозможно.

Вот тогда я и увидел это. Оно показалось буквально на секунду, может, на две.

Пары секунд хватило, чтобы ледяной трезубец ужаса пронзил меня насквозь, прошел по всем венам и артериям прямо в мозг, где живут самые потаенные, самые древние страхи. Клыки и когти во тьме. Смерть в темном омуте.

Оно было километрах в пяти от меня и показалось всего на миг. Я почти убедил себя, что это галлюцинация. Как его описать? Бледная поверхность. Гладкая, точно жемчужно-белое рыбье брюхо. Метра три в высоту и примерно столько же в ширину. Какую земную метафору употребить, чтобы передать его облик? Оно не походило ни на медведя, ни на обезьяну, ни на волка. Если у него и была морда, я ее не видел, да и сами очертания его маслянисто-белесого, будто пластилинового тела на фоне белого снега не позволяли мне как следует рассмотреть его формы, установить пределы.

Была ли у него голова? Четыре конечности – помню, причем стояло оно на двух. Ноги? Или лапы? Бесформенное тело будто источало недобрую мощь, что шевелилась под омерзительной шкурой.

Стоило мне навести на него бинокль, как оно заметило меня. Повернуло верхнюю часть тела в мою сторону. А потом словно сложилось внутрь себя – так настораживается зверь, уменьшаясь в размерах, точно сжатая пружина.

И скрылось в лабиринте, который мне тоже предстояло пройти.

Быть может, думал я, спускаясь в лабиринт, оно все-таки не видело меня. Пять километров – немалое расстояние. Я-то смотрел в мощнейший бинокль, потому и смог его разглядеть. А оно повернулось в мою сторону просто так, невзначай…

Однако моя подкорка знала лучше. Я почуял нутром, понял со всей первобытной ясностью: оно меня видело.

Лабиринт был подобен городу из разрушенных ледяных соборов и разбитых хрустальных шпилей, осколки которых лежали на без конца петляющих и заводящих в тупики дорогах. Лед преломлял свет бесчисленными гранями и удерживал в себе все красные оттенки спектра, создавая в глубине еще один лабиринт – лабиринт микроструктур. Наружу из него мог вырваться лишь синий.

Но сколько же там было оттенков синего! Сапфиры, припорошенные свежим снегом, лазурные тигриные полосы на белом фоне, древние чернильные плиты, выдавленные из ледниковой бездны. Каждые несколько секунд на ледяной город набрасывался ветер. Колонны и башни выли и пели. Изумление во мне мешалось со страхом – причудливая алхимия.

Какой дивный, прекрасный мир… Жаль, у меня нет времени его исследовать – я успею в нем только умереть.

Встроенный компас указывал мне путь к хранилищу, но прямо идти не получалось, я вынужден был петлять и порой двигался в противоположном направлении. Пять километров по прямой превращались здесь в десять, пятнадцать. Я то и дело косился на индикатор заряда батарей. 48 %. 47 %. Шел я почти всегда в тени.

Вдобавок где-то в лабиринте сидело оно.

– Ничего не поделаешь, – сказал я вслух. – Сосредоточься на том, что можешь контролировать.

Шаг, другой, третий. Контролировать собственные ноги я еще мог. Только их и мог…

Я обошел участок, где лед обрушился в пропасть, дна которой я не видел. Идти пришлось по узкому мостику из снега и льда шириной с мой ботинок. С невообразимой глубины доносился рев воды.

Уже стемнело, когда я выбрался из лабиринта. Я достал из рюкзака складную лопатку, выкопал себе яму в снегу и лег. Идти ночью по местности, испещренной трещинами и безднами, я не мог. Таится в лабиринте чудище или нет, мне нужен сон.

Под снегом было теплее. Я вполз в свой кокон и закрыл вход рюкзаком – как жук, прикрывающий вход в норку крошечным камешком. Будто это могло меня спасти.

36 %. Сколько мне осталось жить? И есть ли разница, если меня вот-вот найдет оно?

Страх не помешал мне уснуть: я был слишком измотан. И по той же причине не видел снов.

Вообще-то мы знали, что здесь холодно. Когда нам троим дали задание отправиться на эту планету, мы изучили данные с маяка и поняли, что погода здесь сравнима в лучшем случае с исландским летом. Даже на экваторе стоят долгие суровые зимы. Поэтому мы прочли несколько книг о полярных экспедициях – получилось нечто среднее между серьезной подготовкой и шуткой «для своих».

Попивая янтарный чай из стаканов, мы обменивались байками о приключениях полярников. Особенно запоминалась всякая жуть: зубы Черри-Гаррарда, полностью раскрошившиеся от антарктических морозов, бегство Шеклтона и его команды с застрявшего во льдах корабля «Эндьюранс», последнее послание Роберта Фолкона Скотта, которое он писал, лежа в спальном мешке и умирая от холода и голода в нескольких километрах от склада с провизией.

Зачем мы забивали себе этим головы? Быть может, мы думали, что такие страдания – удел древних, которым приходилось тащить на себе снаряжение, примерзающее к коже, и волочь