Эра Бивня - Рэй Нэйлер

Минут через пять я сумел встать на колени. Снова прислушался к телу. Кончики пальцев онемели, по ногам и рукам побежали иголки. Шея тоже ныла – от резкого удара головой о лед, – мышцы неприятно дрожали под весом шлема.

Я находился на ледяной глыбе, эдаком трехметровом уступе под провалившейся ледяной коркой. За краем уступа клубилась морозная дымка, – быть может, холодное дыхание ледяного гейзера и проделало эту ловушку. Интересно, шахта глубокая? Я лег на живот и посмотрел вниз. Глубокая – не то слово. Темно-синий колодец уходил в абсолютную тьму. Я отполз подальше от края и попытался встать на ноги, держась поближе к отвесной ледяной стене. Ладно. Все болит, но главное, я цел. Вылезти на поверхность с ушибленной рукой будет непросто, но как-нибудь справлюсь…

И тут я увидел его. Оно стояло на краю провала.

От размытых очертаний его тела рябило в глазах. К горлу сразу подкатила тошнота. Разум отказывался признавать, что у этой маслянистой белесой субстанции нет четких границ. Уж с такого расстояния они были бы различимы. Но нет.

Чудище издало какой-то звук. Скрежет сминаемого металла, оцифрованный и пропущенный через неисправный динамик. Меня так потряс этот звук, что я инстинктивно схватил ледоруб и швырнул его в чудище, ни о чем не думая. Привязанный инструмент ударился о край провала и полетел обратно в меня, прямо в шлем. Я чудом увернулся.

А когда опять поднял голову, на краю никого не было.

Я вновь оказался на распутье: лезть наверх, где меня может подстерегать неведомое чудище, или умереть здесь, на ледяном уступе?

Я прислушался, сам не зная, чего жду, а потом начал подъем.

23 %.

Когда я выбрался, его там не было. Впрочем, оно оставило следы: круглые вмятины без намека на пальцы или шпоры, будто кто-то вдавил в снег огромную ложку. Они вели в сторону хранилища.

Прекрасно. Теперь я преследую его. Ну, если подумать, так все же лучше, чем наоборот.

Снег здесь был плотно утрамбован, круглые следы были едва различимы на гладкой поверхности, а потом и вовсе исчезли, когда снег сменился чистым льдом. Я посмотрел, сколько осталось до хранилища. Оно находилось в том же направлении, куда медленно полз ледник, в десяти километрах от меня.

Звук, известивший о падении уровня заряда ниже 20 %, напоминал удар храмового гонга. По задумке разработчиков, полагаю, этот звук должен был мягко, не вгоняя в панику, уведомить меня о критической ситуации.

Я же воспринял его как сигнал к началу собственных похорон.

– Куда ты собрался? – спросил я вслух. Кому был адресован этот вопрос? Леднику, быть может. Или подстерегавшей меня твари. Или себе самому.

– Куда ты собрался?

Тот же самый вопрос я задавал себе в последнюю ночь на Земле, в своей комнате при институтской лаборатории секвенирования коннектома. Окна лаборатории выходили на заснеженные поля, железнодорожные пути и сортировочную станцию, где автолокомотивы – с такого расстояния похожие на игрушечные – собирали вагоны в составы. Несколько одиноких деревьев чернели паутиной хрупких ветвей на фоне холодного неба.

Все казалось таким зыбким, ненадежным – да оно и ста лет не просуществует, не то что шестьсот. Рисков не счесть. Технические сбои могут помешать загрузке, бесчисленные препятствия поджидают паттерн моего коннектома на хрупком луче связи, пронзающем межзвездную пустоту. Не отпускали меня и экзистенциальные вопросы: можно ли считать этот паттерн мной? Я ли очнусь спустя триста лет в новой оболочке? Или настоящий я погибну вместе со своим земным телом и на другой планете придет в себя совершенно иная личность, моя копия, но не я?

Однако все это меркло в сравнении с мыслью, настигавшей меня каждый раз, когда я смотрел на одинокую сортировочную станцию, ютившуюся на белой земле, нежной и хрупкой, как костяной фарфор: когда я вернусь, ничего этого здесь не будет. Лазерный луч упрется в мертвый ресивер на планете, которая давным-давно избавилась от людей. И погаснет.

Триста лет, проведенные мною в межзвездном пространстве, пронеслись как одна ночь. Я успел лишь закрыть глаза, увидеть яркие всполохи в темноте – и очнулся.

За это время все мои знакомые и все, что я знал, кануло в небытие. Сгинуло. И никому нет дела, умру я здесь или нет.

И даже если ресиверы на Земле каким-то чудом уцелели, я вернусь в совершенно другой – чужой – мир.

Когда я приблизился к тому месту, где ледник умирал, я услышал, как он трескается. Почувствовал этот грохот рвущейся ледяной толщи, эту дрожь, поднимавшуюся сквозь скафандр по моим ногам.

Уже стемнело. Предупреждение о 10 % заряда прозвучало час назад. Гонг, зовущий монахов вернуться в храм. Зовущий домой. И вот – 5 %. Тут уж в ушах заревела настоящая сирена. Очнись! Что ж, весьма символично и правильно: умереть там, где умирает ледник. Может, я еще увижу море. Куда-то же он скользит…

Опять рокот рвущегося льда. Наконец я увидел впереди гигантский разлом. Передний край ледника крошился и с грохотом опадал в пропасть.

Холод уже проникал в скафандр, когда я вскарабкался на морену. Там я увидел скалы с острыми, как нож, вершинами, веками стачиваемыми зубами ледника. Солнце садилось, небо из желтого становилось изумрудно-зеленым. В нескольких километрах от меня в небо поднялся столб пара, окрашенный закатными лучами в цвет шафрана. Маяк стоял где-то за обрушивающейся стеной ледника, сигнал шел оттуда. Спуститься по стене было невозможно. Должен же я как-то уйти с этого льда! Значит, единственный путь – в обход, через гребень морены и вниз, что бы там меня ни ждало…

Одолев вершину морены, я увидел это.

Не море – бездну. Огромную дыру, провал, каких я никогда не видел на Земле. Прямо на моих глазах в бездонную тьму ухнула ледяная башня. Из черной пасти донесся грохот раскалывающегося льда. И эхо, похожее на барабанный бой. Где-то глубоко внизу ревела вода.

Вокруг провала образовалось некое подобие пустынного пляжа: кладбище из камней и валунов, что эонами копились здесь, приносимые ледниковыми толщами. Камни были покрыты черной пылью морены, а между ними лежали осколки льда, поблескивавшие черно-синим и зеленовато-голубым в лучах заходящего солнца.

И там, у подножия зазубренного каменного выступа, стоял бокс.

Непроницаемый карбопластовый корпус черного цвета – чернее, чем камни вокруг. Метровая пирамида, накрытая упавшей сверху ледяной глыбой, такой темной, что она сперва показалась мне каменной, пока я не увидел внутри пузыри – временные капсулы воздуха, запертого там тысячи лет тому назад.

У меня