Материя. Том 2 - Константин Сергеевич Соловьев

– Этот остров назвал тебя тигром, Лэйд Лайвстоун. Не за силу. За звериное упрямство, которое позволяет тебе каждый день приходить сюда и вновь вставать за прилавок. Хотя ты и знаешь – ничего не изменится.

Лэйд ощутил жжение в желудке, словно хватил разом стакан ямайского рома.

Диоген взирал на него, выпрямившись во весь шестифутовый рост. И хоть лицо его оставалось бесстрастным, Лэйд знал – он ухмыляется.

– Тебе не хотелось бы в это верить, но, может, Левиафан вовсе не охотится? Может, он просто наблюдает, делая ставки, как скоро собственный рассудок убьет тебя?

Лэйд уставился на него, лихорадочно пытаясь собраться с мыслями. Но мысли звенели и прыгали, как волшебные монеты.

– Бумажный Тигр?.. – автоматон саркастично хохотнул. – Звучит не так грозно, как то имя, которым нарек тебя остров, но как знать, может, это не самое плохое имя на свете? Бумага капризна, недолговечна, мягка, она превращается в пепел от прикосновения горящей спички, размокает под дождем, ветшает, марается кляксами, рвется от неловкого движения… Но именно бумага переживает эпохи, армии и страны. На ней пишут законы, на ней фиксируют поражение тысячелетних империй, она хранит последние слова умирающих, сложнейшие математические расчеты и пылкие признания в любви. Как знать, может, Новому Бангору нужен хищник именно такого рода, не из стали, не из плоти, но из бумаги? Уязвимый, но гибкий? Может, ему нужен именно Бумажный Тигр?..

Из чрева автоматона раздался негромкий хрип, после чего Диоген вздрогнул, заперхал и поплелся прочь из кабинета.

– Стой! – Лэйд схватил его за жесткое металлическое плечо, заставив остановиться. – Что ты только что сказал? Ну-ка повтори!

– Фланелевую пижаму рекомендуется сушить только на северо-восточном ветру, – немедленно возвестил автоматон. – Но будьте осторожны, этот ветер часто переносит фривольные мыслишки и досужие фантазии!

– Нет! Назад! Про тигра! Ты сказал…

– Я сказал, что ты был скверным мальчишкой, Джимми! – отчеканил автоматон, переминаясь с ноги на ногу. – Я нипочем не куплю тебе в следующий раз лакричную воду и пончик!

Лэйд усмехнулся. По всей видимости, просто секундный сбой цилиндров, вращающих перфоленту внутри жестяной головы. Секундный сбой причинно-следственных связей, на который мы, погруженные в свои сложные дела и проблемы, как правило, не обращаем внимания.

Случайность тем и хороша – от неё нельзя ничего требовать…

– Ступай, Дигги, – пробормотал он, – возьми метлу и хорошенько уберись, только не расколоти мою лавку вдребезги, будь добр!

Сейчас, когда солнце замерло в высшей точке зенита, щедро выплескивая на скрипучие улочки Миддлдэка раскаленный желтый жар, можно было не думать о торговле – начинался мертвый сезон, который продлится до ранних сумерек. В такую пору люди стараются не выходить лишний раз на улицу, их не интересуют ни мука, ни сода, ни пачули. Лэйд хотел было вернуться в лавку, чтобы помочь Сэнди подсчитать утреннюю выручку, но вместо этого опустился в кресло и уставился в окно.

Хейвуд-стрит напоминала оставленные сохнуть свежевыстиранные кальсоны. Брусчатка парила так, что на ней можно было жарить яичницу, раскаленные черепичные крыши потрескивали от жара, воздух казался густым, сладковатым и пропитанным запахом перезрелых тропических фруктов, горячего дегтя и далекого, почти неразличимого – с примесью смолы и соли – океана.

Что ж, все складывается не так уж плохо, подумал Лэйд, пытаясь настроить себя на оптимистичный лад. Я все еще жив, а не развеялся в воздухе, точно горсть муки, и это недурно. Правда, мне теперь приходится изобретать прорву дурацких историй о жизни в Веллингтоне, чтобы потчевать досужих болтунов из Хейвуд-Треста, но уж с этой-то работой я справляюсь.

Мир не погрузился в кромешную кутерьму, предсказанную неизвестным пророком. Все зловещие признаки отступили – ночи вновь теплы, как им и полагается в тропическом климате, а фонари ведут себя послушно, как прежде. Может, Торп и прав, Новый Бангор в самом деле испытывал некоторый зуд, заставляя свои кошмары пробуждаться от забытья, ну так что же – зуд и у собак бывает… Можно считать это кратковременным приступом тропической лихорадки, беспокойным, но не опасным для жизни. Скоро он забудется, как страшный сон.

Зловещего герра Вайцзеккера можно списывать со счетов, едва ли он объявится в этих краях еще раз. В скором времени у него появится так много хлопот, что он и думать забудет про шпионские донесения. Возможно, немногим позже стоит навестить его – просто чтобы проверить, как тот уживается с новым компаньоном. Едва ли есть основания для опасений – это будет отличная пара, идеально друг друга дополняющая, но все же…

Вудман затаился, как змея под корягой, и, верно, будет это делать еще долго. Совершив пакость, он станет ждать ответного удара, истощая самого себя муками неизвестности, может, и его ядовитые щупальца, протянувшиеся по всему городу, на какое-то время утратят пыл…

Все вышло вполне недурно, не так ли? Может, Дигги, этот безумный философ, и прав. Бумажные тигры – не такие опасные хищники, как их дикие сородичи, но в современном мире, движимом не отвагой и доблестью, а гальваническим током и паром, кое на что, верно, годятся и они…

Не было ровным счетом никаких оснований для беспокойства. Жизнь в Хукахука обещала вновь войти в колею.

Лэйд погладил ноющий правый висок. Где-то там угнездилась мыслишка, отравлявшая его безмятежное настроение на протяжении последних дней, досаждавшая, точно острый камешек в ботинке. Потребовалось немало времени, чтобы нащупать источник беспокойства. Тот оказался ближе, чем ему казалось.

Проклятье Бредбедла.

Слова, сказанные Зеленым Рыцарем посреди разгромленной гостиной Эрни Герни, которые безжалостно отпечатались в памяти: «Ты потерпишь поражение в тот миг, когда будешь уверен в победе».

Одно из тех дурацких и никчемных предсказаний, которыми отравляют жизнь людям дешевые ярмарочные гадалки. Проникнутые душком неизвестности, нарочито зловещие, они гнетут исподволь душу бесхитростных простаков, но над человеком разумным и трезвомыслящим не имеют власти. Это даже не настоящее предсказание, подумал Лэйд. Просто жестокая шутка, которую мистер Бредбедл, зловещий Зеленый Рыцарь, швырнул в меня на прощанье. Что ж, может, он и был величайшим мудрецом на морском дне и несравненным мастером игры в загадки, однако оказался крайне паршивым оракулом.

Он, Лэйд Лайвстоун, все еще жив. Сидит в своем кабинете, потирая руки, безмерно уставший, но не превратившийся в пепел, не утопленный в болоте, не лишившийся тела и разума. В лавке звенит кассовым аппаратом Сэнди, украдкой переворачивая страницы, бормочет что-то себе под нос Диоген, разгуливая с метлой, точно с винтовкой, опять пахнет свежемолотыми специями – корицей и кардамоном, – скипидаром, льняным маслом и кофе. Немилосердная жара вновь грозит расплавить проклятый город подчистую, рядом «Большая поваренная книга Хиггса», на потрепанный прохладный переплет которой так приятно положить руку.

Жизнь продолжается.

Самая расхожая и никчемная фраза на свете, за которую опытный делец не дал бы и двух пенсов. Но для него она значила больше, чем пароход, груженный золотыми слитками. Нет смысла льстить себе, он не одержал победы над Левиафаном – древнее чудовище вновь посмеялось над ним, – но, быть может, он располагает куда большими богатствами, чем сам сознает.

У него есть старая лавка, запорошенная мукой, но такая знакомая и уютная. У него есть помощница, украдкой читающая