Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

И для эффективной борьбы с этой эпидемией. С рангом мастера я смогу официально, по закону, возглавить противоэпидемическую комиссию в городе, если до этого дойдет. Смогу требовать введения карантина, принудительной мобилизации ресурсов, даже привлечения армейских целителей. Простой целитель третьего класса таких полномочий не имеет.

— Я понимаю, — Кобрук встала, подошла к своему массивному столу из красного дерева, сделала быструю пометку в толстом кожаном блокноте. — Я сделаю все, что в моих силах. Отправлю экстренный запрос в Гильдию сегодня же. С ссылкой на чрезвычайную эпидемиологическую ситуацию.

— Спасибо, — я направился к двери, но у самого выхода обернулся. — И еще одно. Увеличьте, пожалуйста, в два, а лучше в три раза, запас всех необходимых препаратов для проведения процедуры ЭКМО. Гепарин, протамин, альбумин. Боюсь, Мишка Шаповалов — это не последний ребенок, которому в ближайшее время понадобится экстренное подключение.

— Ты думаешь, будут еще такие же тяжелые, молниеносные случаи?

— Уверен. Вирус мутирует, становится все более агрессивным. Такие формы будут учащаться. Мы должны быть к этому готовы.

А еще я должен спешить с поисками настоящего лекарства. Пока вирус не мутировал настолько, что бесценный протокол профессора Снегирева станет абсолютно бесполезным.

* * *

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Игорь Степанович Шаповалов стоял перед ярко светящимся экраном негатоскопа, раскладывая рентгеновские снимки с методичной аккуратностью крупье в дорогом казино.

Каждый снимок — это ставка. Жизнь против смерти. И он, черт возьми, должен сегодня выиграть.

Четыре сложнейших операции за один день. Все успешные. Все пациенты живы.

Но какой ценой?

Каждый выверенный до миллиметра разрез его скальпеля отдавался тупой, ноющей болью в собственном сердце. Потому что где-то там, далеко отсюда, его маленький сын был подключен к сложному аппарату, который дышал и жил за него.

А он здесь, в чужом, холодном городе, режет чужих, незнакомых ему людей. Спасает чужие, безразличные ему жизни.

Справедливо ли это? Нет.

Правильно? Да.

Проклятая, въевшаяся в кровь медицинская этика. Проклятый, невидимый врачебный долг. Проклятая клятва Гильдии, которую он сдуру дал тридцать лет назад и которая теперь держала его здесь крепче любой тюремной цепи.

Но даже если бы и не давал… Он бы. попросту не мог иначе… Так что сейчас нет смысла кого-либо винить.

Рядом, почтительно, на расстоянии вытянутой руки, стоял местный ординатор — Константин Рыбников, двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры. Бледный от страха. Потный, несмотря на работающий в операционной кондиционер. Его руки, облаченные в стерильные перчатки, мелко, непрерывно дрожали.

Типичный продукт современной системы медицинского образования.

Идеально зазубрил все протоколы, сдал на отлично все экзамены, получил красный диплом. А думать самостоятельно так и не научился. Принимать ответственные решения не умеет. При любой, даже самой незначительной нестандартной ситуации впадает в панический ступор.

Как же не похож он был на Разумовского. Тот в свои года готов был идти против всей системы, рисковать, брать на себя ответственность за самые безумные решения. А этот в свои двадцать шесть боялся собственной тени и тени своего начальника.

— Докладывай, — коротко, не оборачиваясь, приказал Шаповалов, продолжая изучать снимки на экране.

— П-пациентка Минеева Анна Сергеевна, сорок пять лет, — тут же затараторил Рыбников, как заведенный. — Диагноз — «стекляшка», седьмой день болезни. Осложнение — острый гнойный медиастинит вследствие спонтанного разрыва пищевода. Предположительно, разрыв произошел из-за сильного, надсадного кашля. Компьютерная томография показывает обширное скопление жидкости и пузырьков газа в клетчатке средостения. В анализах — лейкоцитоз двадцать пять тысяч. С-реактивный белок — триста. Прокальцитонин — восемь. Состояние крайне тяжелое, прогрессирует септический шок.

Шаповалов внимательно, под разными углами, изучал черно-белые срезы на снимках.

Медиастинит — гнойное воспаление клетчатки средостения, пространства в грудной клетке, где расположены сердце, аорта, трахея, пищевод.

Одно из самых грозных, самых смертельных осложнений во всей торакальной хирургии. Смертность при консервативном, безоперационном лечении — сто процентов.

При хирургическом — от шестидесяти до восьмидесяти процентов, в зависимости от выбранного метода. А при «стекляшке» — все девяносто пять, если не больше.

Ослабленный вирусом организм, извращенный, неадекватный иммунный ответ, практически полностью нарушенная способность к регенерации тканей. Шансов у этой женщины почти не было.

Почти.

— Что предлагает ваше местное начальство? — спросил Шаповалов, уже заранее зная ответ.

— Магистр Ерасов настаивает на неукоснительном выполнении стандартного, утвержденного Гильдией, протокола. Широкая боковая торакотомия, медиастинотомия, санация и дренирование плевральной полости по Каншину. Это… это единственный утвержденный Гильдией протокол для лечения гнойного медиастинита.

Ерасов.

Тот самый напыщенный, самодовольный индюк, которого Разумовский всего пару месяцев назад публично, на глазах у всего медицинского бомонда, унизил на консилиуме.

Теоретик, который последний раз держал в руках хирургический скальпель лет десять назад, на студенческой практике. И этот человек сейчас исполняет обязанности заведующего всей хирургией?

Бред. Но такова была прогнившая система — личные связи и умение вовремя прогибаться перед начальством ценились гораздо выше, чем реальные профессиональные навыки.

— И каков прогноз при таком, с позволения сказать, подходе? — спросил Шаповалов, хотя и так прекрасно знал ответ.

— По… по официальной статистике… — Рыбников сглотнул. — Летальность около восьмидесяти процентов. При «стекляшке» — вероятно, значительно выше.

Вероятно, выше. Да она умрет прямо на операционном столе еще до конца этой варварской операции.

Широкая торакотомия — это распиливание грудины, разведение ребер с помощью специального винтового расширителя, операция минимум на час, а то и на два. Ее ослабленное, воспаленное сердце просто не выдержит такой чудовищной нагрузки.

Шаповалов еще раз, в последний раз, взглянул на снимки. Очаг гнойного воспаления был четко ограничен задним средостением. Не было никаких признаков распространения на переднее. А значит, был шанс…

Он вспомнил международный конгресс по торакальной хирургии в Москве, в две тысячи восемнадцатом году.

Столичные тогда представляли свою новую, революционную методику — минимально инвазивное дренирование гнойного медиастинита через цервикальный, то есть шейный, доступ.

Маленький, аккуратный разрез на шее, спуск в средостение под эндоскопическим контролем, установка специальной вакуумной системы для постоянного оттока гноя. Травма для пациента минимальная, восстановление — в разы быстрее.

У нас, в нашей консервативной, застрявшей в прошлом веке области, эту методику почти никто не знал. И уж точно она не входила ни в какие утвержденные местной Гильдией протоколы.

Но она работала. И что самое главное — она давала этой женщине реальный шанс.

— Никакой торакотомии, — твердо, почти отрезал Шаповалов. — Пациентка ее не переживет. Готовьте эндоскопическую операционную.

Рыбников поперхнулся воздухом.

—