Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ерасов развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел, с такой силой хлопнув дверью, что стекло в смотровом окне жалобно дрогнуло.

Ушел. Зализывать раны и копить злобу. Но он еще обязательно вернется.

Такие, как он, никогда не прощают публичных унижений. Будет искать способ отомстить, подставить, нагадить. Ну и пусть. У него есть дела поважнее, чем бодаться с напыщенными, трусливыми индюками.

Шаповалов снова сел. Достал телефон, перечитал последнее сообщение от жены:

«Мишка стабилен. Разумовский только что заходил, проверил все настройки аппарата. Сказал, что к вечеру, возможно, попробуют немного снизить поддержку ЭКМО. Сказал, это очень хороший знак. Целую.»

Он быстро набрал ответ:

«Очень хороший. Значит, его собственный организм потихоньку восстанавливается. Целую вас обоих. Скоро буду.»

«Скоро» — это когда? Сегодня у него еще три плановых, тяжелейших операции. И наверняка еще подвезут экстренных. Завтра? Послезавтра?

Дверь тихонько открылась. Вошла операционная медсестра:

— Игорь Степанович, пациентка на столе. Анестезиологи закончили. Эндоскопическое оборудование подготовлено и откалибровано.

Он заранее распорядился все подготовить. Знал, что сможет продавить Ерасова.

— Иду, — Шаповалов решительно встал.

Сначала я спасу эту женщину. Потом еще троих из планового списка. А потом… потом видно будет.

Он направился в операционную, уже на ходу мысленно обдумывая план предстоящей операции. Разрез на шее, тупая диссекция тканей вдоль пищевода, аккуратный спуск в заднее средостение…

'Разумовский, черт бы тебя побрал. Ты, кажется, заразил меня своей манерой. Я начинаю думать, как ты — плевать на все протоколы, главное — результат. Рисковать, брать на себя всю ответственность, идти против системы.

И знаешь что? Мне это нравится. Впервые за много-много лет я чувствую себя не винтиком в огромной, неповоротливой бюрократической машине, а настоящим врачом'.

Спустя пятнадцать минут.

Он стоял у широкой хирургической раковины из нержавеющей стали, методично намыливая руки. Три минуты минимум — золотой, непреложный стандарт хирургической асептики.

Рядом, у соседней раковины, ординатор Рыбников намыливал руки так тщательно и испуганно, словно от этого действительно зависела его собственная жизнь, а не жизнь пациентки.

Его движения были механическими. На лбу, под одноразовой шапочкой, блестела испарина, хотя в предоперационной было прохладно.

Мальчишка в животном ужасе. Двадцать шесть лет, третий, выпускной год ординатуры, и он уже полностью, безвозвратно сломлен системой. Он боится не ошибиться во время операции — он боится нарушить протокол и потерять свой диплом. Весь его страх, направлен в совершенно неправильную сторону.

«Таким же, наверное, был и я лет тридцать, а то и двадцать пять назад. Молодой, напуганный, готовый на все ради одобрительной улыбки начальства. Потом, слава богу, понял — начальству на тебя глубоко плевать. Им важны только красивые показатели, гладкие отчеты, отсутствие жалоб и скандалов. А пациенты… пациенты — это всего лишь безликая, скучная статистика».

За большим стеклом виднелась сама операционная. Две молоденькие медсестры, готовящие инструменты, что-то оживленно перешептывались, бросая в их сторону косые, осуждающие взгляды.

Анестезиолог Голицын проверял свой наркозный аппарат с таким видом, будто готовился к собственной публичной казни.

«Все знают. Весть о моем конфликте с магистром Ерасовым уже разлетелась по всей больнице быстрее новой волны эпидемии гриппа. 'Шаповалов идет против протокола!» «Этот муромский сморчок решил, что он умнее всех!» «Если пациентка умрет, нас всех под монастырь подведут!»

Стадное чувство. Они боятся не смерти пациента, а оказаться на неправильной, проигравшей стороне этого конфликта. Если я сегодня выиграю и спасу эту женщину — завтра они будут говорить, что всегда в меня верили. Если я проиграю — они первыми побегут докладывать начальству о моем самоуправстве'.

— Мастер Шаповалов, — Рыбников заговорил испуганным шепотом. — Может… может, еще не поздно? Мы можем сказать, что пациентка гемодинамически нестабильна, отложить операцию. Магистр Ерасов за это время успокоится, мы найдем какой-нибудь компромисс…

Компромисс. Любимое слово всех трусов и приспособленцев. Давайте найдем золотую середину между жизнью и смертью, между правильным решением и удобным.

Шаповалов даже не повернул головы, продолжая смотреть на свои идеально чистые руки под струей воды.

— Компромисс, Рыбников? Хорошо. Давай прямо сейчас найдем компромисс. Мы сделаем пациентке половину торакотомии — распилим только часть грудины. Удалим из средостения половину гноя. И спасем, соответственно, половину ее жизни. Такой вариант тебя устроит?

— Я… я не это имел в виду…

— Я прекрасно знаю, что ты имел в виду, — холодно отрезал Шаповалов. — Ты хочешь, чтобы мы сейчас тихо, покорно дали ей умереть по протоколу. Чтобы никто и никогда не мог нас ни в чем обвинить. «Мы сделали все строго по инструкции, какие к нам могут быть претензии». Так?

Рыбников молчал. Его адамово яблоко судорожно дергалось, как у повешенного.

Молчит. Потому что я прав. Потому что именно этого он и хочет — тихой, спокойной, протокольной смерти, за которую никто не накажет.

— Если сегодня что-то пойдет не так, — продолжил Шаповалов, закрывая кран локтем, — отвечать перед Гильдией буду я. Один. Вся юридическая ответственность на мне, есть письменное подтверждение Ерасова. А если мы сейчас просто развернемся и уйдем, эта женщина умрет. Гарантированно, в течение ближайших суток. При гнойном медиастините без адекватного хирургического лечения — стопроцентная летальность. Ты готов потом смотреть в глаза ее мужу, ее детям, и спокойно говорить: «Мы могли попытаться ее спасти, но, знаете ли, очень побоялись нарушить инструкцию»?

— Но магистр Ерасов…

— Магистр Ерасов теоретик, кабинетный червь, который прикрывается этими вашими протоколами, как щитом от жестокой реальности. Так что выбирай, Рыбников — ты врач или чиновник? Ты идешь со мной в операционную или прямо сейчас катишься к своему магистру Ерасову докладывать о моем очередном нарушении?

Рыбников сглотнул. На его бледном лбу выступили крупные капли пота.

— Я… я с вами, Игорь Степанович.

«Остался. Из страха передо мной или из последних, еще не до конца атрофировавшихся остатков совести — уже неважно. Главное, у меня будут вторые руки. В одиночку такую сложную, нестандартную операцию не потянуть.»

Шаповалов медленно поднял руки вверх, давая воде стечь с кончиков пальцев. Священный, веками отработанный ритуал каждого хирурга перед битвой. Чистые руки, чистая совесть, чистые намерения.

'Как этот Разумовский все это делает?

Как он умудряется каждый раз идти против всех, против всей системы, и при этом оставаться таким пугающе спокойным?

У меня сейчас руки подрагивают — и не от страха перед самой операцией, я и посложнее вещи в своей жизни делал. От ярости. От бешенства, что