Нигредо. Созданный из пепла - Ника Грумет

— Можешь обернуться, избранная. Я не кусаюсь.

Ни за что.

Страх окончательно сковал её ледяными цепями.

Нет.

Она не обернётся.

Когда угодно, но не сейчас!

— Избранные должны знать друг друга в лицо. — Его голос, до этого относительно мягкий и уважительный, теперь подобно тяжёлому молоту разбил каменную статую «Свету», как маленькую хрупкую льдинку. — Обернись.

Ей пришлось.

Недалеко от оборотней, которым посчастливилось не услышать такой же приказ в свой адрес и остаться неподвижными, так не к месту кто-то поставил дорогое кожаное кресло кроваво-красного цвета, на котором теперь царём восседал мужчина.

Ожидаемо серые волосы, аккуратно уложенные, лишь несколько прядей выбивались, закрывая левую часть лба. Дорогое серое пальто, чёрный костюм с галстуком, лакированные туфли. Бордовая рубашка делала лицо ещё более бледным и издалека стойко напоминала пятна крови обелисков, которых он успел уничтожить за свою невероятно долгую жизнь. Руки скрывали чёрные перчатки. Именно этими руками за сотни лет своего существования он без зазрения совести истреблял толпы оборотней, остановившись лишь полтора века назад. Он откинулся на спинку кресла в такой расслабленной позе, что Света едва бы сдержалась, чтобы не выбить из него всю дурь, будь восседавший обычным человеком.

На собраниях их компания могла сколько угодно представлять, как за считанные минуты Света в одиночку одолеет это существо. Она же чёрнаяволчица золотой масти. Избранная. Ещё и огнём теперь управлять умеет. Она и вправду сильная!

И вправду.

И вправду…

Она и вправду…

Ледяные серые глаза то и дело, то ли в свете «факелов», то ли сами по себе мерцали красными вспышками. Сколько бы Свете ни говорили, как её взгляд мог пугать людей, она теперь была совершенно уверена: в сравнении с его, её взгляд был взглядом рассерженного ребёнка, пытающегося казаться грозным перед родителями, отказавшимися купить ему любимую шоколадку.

Серые, совершенно бесцветные, не выражающие абсолютно ничего, лишь наводящие животный ужас глаза, ещё более пустые, чем тёмная материя космоса. Он был хуже взгляда трупа. Абсолютное ничто. Будто смертельно опасное существо, проникшее в их мир, воссоздало внешность обычного человека вместе с похожими на глаза органами, чтобы слиться с толпой, а затем пожрать всех, кого встретит на пути. Чем дольше Света смотрела в это серое ничто, тем чётче ощущала, что сейчас идеально симметричные черты лица расплывутся чёрной жижей, и он явит свой истинный, сводящий людей с ума облик.

По интернету гуляло много пугающих картинок, от вида которых становилось не по себе, но при этом странным образом притягивающих взгляд. Так вот: глядя ему в лицо, Света будто увидела тысячу самых пугающих таких картинок разом. Он не мог сравниться ни с одной из них: его она видела не через экран, а прямо перед собой. Она очень хотела отвести взгляд, даже больше, чем вернуться сейчас домой, лишь бы не видеть этого. Но не могла. Её полные ужаса глаза магнитом приковало к серой пустоте этих глаз. Мужчина не даст ей отвернуться, пока смотрит сам. Она так и умрёт здесь, застыв на месте, полная первородного страха, без возможности даже поесть и поспать.

Она и вправду… Ничего не могла сделать.

Сразиться с кем угодно.

Только не с ним.

Илларион Розенкрейц.

Именно он сейчас расслабленно восседал на дорогом кожаном кресле, жадно оглядывая, как дракон свою гору золота и драгоценностей, восьмерых застывших, забывших, как правильно дышать, школьников.

Что там она говорила? Задушит его собственными руками? Так почему сейчас эти руки дрожали так, словно она сидела на холодном льду в двадцатиградусный мороз в одних майке и шортах? Почему эти руки сейчас опирались на грязный каменный пол? Почему Света преклоняет перед ним колени, боясь даже неправильно вдохнуть? Где же былая решимость и сила?

Не было никакой решимости.

А силы — тем более.

Пятнадцатилетняя школьница перед существом, прожившим не одну сотню лет и способным одним взмахом руки сжечь целый город…

Ничего она… не могла сделать…

Тонкая, как паутина, завеса отделяла её от порыва прислониться к полу лбом, опустившись в молитвенной позе окончательно, и перестать сдерживать слёзы, что так упорно пытается выжать из неё отчаяние. Локти дрогнули, а губы задрожали. Но внезапно серые глаза, только что вызывавшие ужас… стали обычными.

Обычными серыми глазами, пристально смотрящими из-под ровных таких же серых ресниц. Они по-прежнему были лишены каких-либо эмоций, но были… Совершенно обычными. Даже красивыми, если бы перед ней не сидел враг всего рода обелисков.

Ужас и отчаяние утихли, дрожь почти сошла на нет, вернулось прежнее желание всеми силами найти выход.

Илларион спокойно и неподвижно сидел, смотря Свете в глаза, а Света, сидя на коленях, теперь прожигала в его голове дыру и сканировала задворки сознания в поисках любого способа хладнокровно стереть врага в порошок.

Что это было? Откуда вдруг такое странное наваждение? Анестетик, который ей ввели, вызывает галлюцинации? Она, конечно, слышала, что галлюцинации — это не просто визуальный эффект, который показывает то, чего нет на самом деле, а изменение сознания, при котором человек не способен отличать иллюзии от реальности. Но откуда взялось чувство ужаса, беспросветного отчаяния и даже невыносимого одиночества, словно лишь при взгляде на Иллариона она разом потеряла всех близких? Всё-таки этот анестетик был очень и очень опасным. Не дай бог ей введут его снова!

С тех пор, как она обернулась к Иллариону, на самом деле прошли доли секунды. Света ещё раз покосилась на ребят. Они, как и Света, были напуганы, но теперь хотя бы осмелились вперить взгляды в мужчину, чьи пустые глаза были прикованы лишь к волчице, будто остальных обелисков здесь и вовсе не было. Как бы ей ни было страшно, нужно попытаться предпринять хоть что-то.

Она всё ещё испытывала страх, как и любой живой человек в такой ситуации.

Но уже могла его контролировать.

Под боком Светы закряхтела Амалия, а поодаль Сабина, Захар и Тихон. Она тут же оглянулась на звук. Все наконец-то проснулись! Как же хорошо, что они хотя бы живы…

Света вновь застыла. В этот раз не от страха. Он, наоборот, стал постепенно утихать, уступая место спокойствию, а затем и решимости. Она ведь здесь не одна. Илларион, безусловно, очень сильный, но ведь и их было целых восемь! Она понятия не имела, что восемь обессиленных маленьких обелисков могут сделать бессмертному пепельному, запертые с ним в подвале, но даже так на душе становилось противоречиво легче.

Она не одна. У неё есть друзья.