Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

и с криками «ура» сражались с кем-то: то ли с ЮСГ, то ли с казанцами. Парни постарше возле здания уездного театра играли в бабки, а румяные девки, кутаясь в подбитые собольим мехом душегрейки, лузгали семечки и смеялись, почти внимательно наблюдая за игрой.

– Хорошо живем, – подумал отец Евдоким, широко перекрестившись, а потом, ни к селу ни к городу вспомнив о караоке, прошептал с протяжным вздохом: – Только надолго ли?

Павел Виноградов

В тот назначенный час..

Девчонки выгоняют вас на крышу музея и остаются в отдающем благородной вековой плесенью сумраке Северной туры, откуда сразу раздается их шебаршение и хихиканье. Археолог Федя, реставратор Миша и ты молча вдыхаете грубый папиросный дым и долетающий с Кема жесткий ветерок, внимая звукам города, мрачными холмами прижатого к огромной реке.

Темногорск – идеально подходящее граду сему имя. Горы и правда темные, и нависает надо всем городом скала Коготь духа, ну, или Чертов коготь – кому как нравится. Но тебе больше по сердцу другая гора, или как их здесь называют, сопка – правее Когтя. Ее названия ты не знаешь, но, если глядеть с моста, она очень похожа по очертаниям на гору Сент-Виктуар, которую часто писал Сезанн. Обе прекрасно видны и отсюда, с крыши музея, построенного лет восемьдесят назад сумасшедшим архитектором по заказу сумасшедшего золотопромышленника в виде древнеегипетского храма – из красного кирпича и с египетскими фресками на стенах.

И да, туры – это четыре башенки по углам здания, в них хранится часть фондов, довольно небрежно, надо сказать.

…Хихиканье прекращается, и из туры выплывает дивное виденье. Вы сперва и не понимаете, что это не гений чистой красоты, а экскурсовод Вика, которая только что была в старой футболке и рабочих штанах – возиться в фондах дело крайне грязное. Но теперь это какая-то розовая фея, экзотическая бабочка, неведомым образом воплотившаяся в центре Сибири.

Высокую узкобедрую и длинноногую платиновую блондинку Вику платье XIX века совершенно преображает. При этом оно словно бы так и предназначено для нее, ожидало ее лет сто тридцать, последние пятьдесят в музейном ящике – среди прочих вещей жены декабриста, отбывавшего в Темногорске ссылку, тут и умершего. Жену звали Александра, она поехала за мужем в Сибирь, а после его смерти с детьми уехала обратно за Урал, часть старых платьев отдав местной прислуге. Та бережно хранила их много лет, почти не надевая, передала своей старшей дочери, сын которой, разобравшись, кому эти тряпки принадлежали, отнес их в тридцатых годах в краеведческий музей.

Честно говоря, история эта сомнительная, как и у многих вещей из фондов. Но музейным нравится думать, что она полностью правдива, и некогда это платье Александра надевала на балы у городского головы. Ну а сейчас его, с помощью своих коллег Лили и Риты, надела Вика и, судя по всему, пребывает от этого в полном восторге, изображая изящные па на фоне суровой реки и городских кварталов, уползающих к хмурым сопкам.

Парни издают одобрительные возгласы, аплодируют, Вика упивается их вниманием. А ты лишь молча, словно завороженный, смотришь, сжимая погасшую папиросу. Вика тебе нравится, как, впрочем, и другие музейные дамы, но сейчас дело в другом. Словно ты скакнул более чем на столетие назад…

* * *

Тебе ведь очень хочется скакнуть отсюда куда подальше. Тебе кажется, что жизнь остановилась, что ты всегда будешь жить в этом городе, среди его серых стен с идиотическими лозунгами и не менее идиотическими панно и нависающих надо всем этим лесистых сопок. Дело даже не в том, что ты в свои двадцать два «профилирован» компетентными органами и не имеешь личных перспектив, поскольку еще в институте показал политическую незрелость и неблагонадежность. Просто тебе все сильнее кажется, что все это не настоящее – улицы, дома, город, страна… Словно смотришь черно-белое кино – насквозь фальшиво-бодрое, от которого во рту привкус мыла с химическим запахом земляники. Но на самом деле это просто дурной тягучий сон – не кошмар, а какое-то нудно повторяющееся действо. И оно прервется, канет в небытие, когда ты проснешься. Беда в том, что ты сам живешь в этом сне и исчезнет он лишь вместе с тобой…

С музеем тебе повезло – у тебя же «волчий билет» и устроиться на приличное место тебе не светит. Но музей закрывается на долгую реконструкцию, идет работа в фондах, им сейчас драгоценна любая пара рук. А платят тут копейки. Так что в местном отделе кадров решают не обращать внимания на сомнительную репутацию нового сотрудника.

И вот ты формально смотритель, а фактически подсобный рабочий. Вы разбираете, каталогизируете, запаковываете в ящики множество обломков самых разных времен, порой и очень давних. Что говорить, если, всякий раз приходя на работу, ты обязательно споткнешься о валяющийся у входа огромный череп древнего шерстистого носорога… Не передать словами, как тебе это все нравится – словно ты нашел лазейку из этого времени, какую-то его подсобку, подвал, где свалены отжившие вещи и где ты можешь скрываться и предаваться мечтаниям, как печальный одинокий ребенок.

До того у тебя были только книги да фильмы – из тех, которые изредка показывают в кинотеатрах на окраине, и с которых через двадцать минут уходит большая часть зрителей, и остаются лишь знающие, что пришли смотреть. Ну, еще иногда смотришь что-то совсем уж запретное по видео на квартирах друзей.

* * *

Ты читаешь. Еремей Парнов, «Трон Люцифера. Краткие очерки магии и оккультизма»:

«Мир существует вечно, учили катары, он не имеет ни начала, ни конца… Земля не могла быть сотворена богом, ибо это значило бы, что бог сотворил порочное… Христос-человек никогда не рождался, не жил и не умирал на земле, так как евангельский рассказ о Христе является выдумкой католических попов… Крещение бесполезно, ибо оно проводится над младенцами, не имеющими разума, и никак не предохраняет человека от грядущих грехов…»

* * *

Мир существует вечно, и это плохой мир. Он никогда не кончится, и спасения от него нет.

Огромное лицо генерального секретаря на желтой стене автовокзала: «Вперед, к победе коммунизма!»

Ты идешь по раскаленной июльским солнцем улице. Здесь лишь мягчеющий от жары грязный асфальт, который отбойными молотками взламывают потные, обожженные палящим солнцем дорожные работяги. От грохота и поднятой пыли тебе дурно, и ты перебираешь в голове сами собой возникающие четки неправильных стихов шизоватого содержания:

Красные лики асфальтодробителей

вплелись в декорации зданий.

Гномы таскают