Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

отражаясь в витрин колебаниях.

Панели и окна сплетаются в косы —

изящные очень.

Грозные рыки колоссов

и нефть, и свинец погребальный…

Ты спускаешься к набережной, двигаясь вдоль музейной стены слева от тебя. Справа – гранитная облицовка въезда на огромный мост через Кем, шедевр сталинского ампира. Здесь уже благословенная тень и доносящаяся от реки прохлада.

…В клубах укутаюсь, в кольцах

из грубых клоак самосвалов.

В клубах возрадуюсь, в кольцах,

каких эта жизнь не видала.

Мертвое декольте

уродливых нищих строек

в бетоне расплавит кадавры

последних героев…

Обходишь главный вход, заходишь в дворик, ныряешь в неприметную дверцу полуподвала, задеваешь кроссовком носорожий череп. Ты в безопасности.

* * *

Декабристов тут любят. Почти как дедушку Ленина: пароход, на котором он плыл в ссылку, восстановили и водят на него экскурсии трудящихся. Пароход тоже принадлежит музею, хотя есть большие сомнения, что это точно то самое судно. Ну а про то, что на нем еще раньше плавал цесаревич Николай Александрович, предпочитают не говорить.

Но декабристов тоже любят:

«На территории нашей губернии в разное время проживало более 30 декабристов, в том числе в самом Темногорске 12 человек. Декабристы оставили заметный след в истории города».

Ну да. Как тот, в платье жены которого наряжалась Вика. Вообще-то, это серьезное нарушение – даже преступление в глазах трясущихся над экспонатами музейных людей. Но время от времени можно позволить себе некоторые проказы, пусть даже на грани фола. Вика – девушка очень правильная, видящая свой путь далеко вперед. Он прям, однозначен и сулит ей лишь жизненное благо. Еще она серьезно и строго ведет собрания крошечной музейной комсомольской ячейки. Куда входишь и ты, хотя у тебя нет комсомольского билета. Ты порвал его на клочки и спустил в толчок общественного туалета в центре города, сделав над собой усилие, чтобы зайти в это вонючее капище. Но в музее сказал, что потерял его, Вика тебя отругала, обещала поставить на собрании вопрос о наказании. И все благополучно об этом забыли.

А ты никак не можешь забыть, как она парила в розовых кружевах на крыше… Ты не можешь забыть и взгляды, которыми они порой обмениваются с экскурсоводшей Ритой – роскошной дамой с копной каштановых волос. Тебе нравится и Рита. Трудно сказать, кто из них нравится тебе больше. Хоть они и лет на пять старше тебя.

Ты тоже нравишься им – ловишь на себе однозначные взгляды и той и другой. Ну а что, ты юн и смазлив. Прихрамываешь из-за больного колена, но это, наверное, добавляет тебе в их глазах шарма. «Хромой бес» называют они тебя, и тебе это льстит. Твои разговоры с ними – смесь цинизма, загадочности, интересничания и наглости. Плюс обязательная доза политической крамолы.

* * *

– Да какие они были герои… Обычные тусовщики того времени. Бухали, по борделям шарились… Когда они собирались принимать Пушкина в «Союз благоденствия», он приехал и говорит: «Господа, поехали лучше к актрискам!» И они поехали. Так он и не стал декабристом.

– Откуда ты это взял?

Лицо Вики внешне холодно и строго, но в льдисто-голубых глазах кроется лукавый огонек.

– Читал где-то.

– Врешь, нигде ты такого прочитать не мог.

А вот зеленые глаза Риты искрятся весельем откровенно. Они обе каждый день с придыханием рассказывают экскурсантам о святых героях-революционерах. Может быть, даже искренне. Но теперь, здесь, они не прочь пошалить.

Задернутые тяжелые портьеры, ковры. Чешская стенка с хрусталем и рядами блатных книг. Кассетный «Грюндик» изливает чувственную попсу. Мягкий свет бра, мерцающее в бокалах грузинское вино, под воздействием которого беседа становится все более хаотичной и фривольной…

Вика и Рита на диване, ты напротив в кресле. Девчонки размякли, плывут, глаза их мерцают, на губах – загадочные полуулыбки джоконд… Хотя почему загадочные: улыбка Лизы Герардини, которая в Лувре, явно имеет ту же причину, и нечего искусствоведам ломать над ней голову.

Ты поднимаешься с кресла, подходишь к дамам, делающим вид, что не замечают тебя, не слишком смело кладешь руку на плечо Вики, второй гладишь Риту по каштановым кудрям, переводишь руку на длинную Викину шею… У нее очень нежная кожа – как и у всех натуральных блондинок.

Твою крышу сносит на фиг.

Вика не глядя протягивает руку и выключает бра…

* * *

Ты читаешь. Л. Н. Гумилев, «География этноса в исторический период»:

«В чем же усматривали катары (альбигойцы) и вообще все гностики-манихеи свою задачу? Они считали, что надо вырваться из этого страшного мира. Для этого мало умереть, так как смерть тела ведет к новому воплощению души – к новым мучениям. Надо вырваться из цепи перевоплощений, а для этого мало убить тело, нужно умертвить душу. Каким путем? Убив все свои желания… Надо изнурить свою плоть до такой степени, чтобы душа уже не захотела оставаться в этом мире, тогда она в момент смерти воспарит к светлому Богу. Но плоть можно изнурять двумя способами: или аскетизмом, или неистовым развратом. В разврате она тоже изнуряется, и поэтому время от времени альбигойцы устраивали ночные оргии, обязательно в темноте, чтобы никто не знал, кто с кем изнуряет плоть». * * *

…Здесь мосты, словно кони —

По ночам на дыбы!

Здесь всегда по квадрату

На рассвете полки —

От Синода к Сенату,

Как четыре строки!..[14]

Мужик из магнитофона и не поет вовсе – просто наговаривает стихи под гитару. Но голос его пробирает до нутра, а стихи крамольные и будоражащие. Генка этого не понимает, для него это просто кассета «не для всех», которую можно хорошо продать. Тебя выперли из института за политику, его – за фарцу, в политике же он разбирается так себе, для него что Вилли Токарев, что Галич…

…Мальчишки были безусы —

Прапоры и корнеты,

Мальчишки были безумны,

К чему им мои советы?!

Лечиться бы им, лечиться,

На кислые ездить воды —

Они ж по ночам: «Отчизна!

Тираны! Заря свободы!»

– Муть какая-то. Давай «Зоопарк» поставлю.

– Погоди.

…И я восклицал: «Тираны!»

И я прославлял свободу,

Под пламенные тирады

Мы пили вино, как воду…

В голове у тебя клубятся крамольные мысли. Ну да, вот вышли они, постреляли, потом кто в